Новый сайт движения! >>>
ДВИЖЕНИЕ ЗА ВОЗРОЖДЕНИЕ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКИ
Начало ?????????? ????? ??????????? ???????? ???????????????? ??????? ???????? ??????? Контакты
12.09.07 ? ???????? ????? ????? ?? ????? ??????
10.09.07 ??????? ??????????. ?????????? ????????????
10.09.07 ???????? ????????. ??????????? ?????? ??????????? ?????????
10.09.07 ?. ???????. ?????? ??????? ???? ????????????? ?????????????
09.09.07 ?.?. ?????????, ?.?. ???????. ?????????? ???????? ????????????
09.09.07 ? ??????????? ???????????: «??????? ???????????...»
09.09.07 ?????? ??????? ???????. ????? ?????????? ?????????
08.09.07 ?.????????. ? ?????? ??????????? ?????? ?? 2020 ????
08.09.07 ????? ???????. ?????????? ? ??????-??????????? ?????? ???????????
08.09.07 ??????: ????????? «??????-????????»
07.09.07 ?????? ???????????. ??????????? ????????… ???.
07.09.07 ???????????? ??? ??????????: ????? ????? ?????????? ?????
07.09.07 ????????? ???? ??? ?????? ?? ????? ???? ????????? ?????? ?????????
06.09.07 ?????????? «?? ????????????? ???????? ? ?????? ? ?????? ?? ???? ??????»
06.09.07 ????????? ?????????? ???????????????? ??????????? ???????? «???» ? ?????????? ?? ?????? ??????? ? ??????? ??. ??? ?? ??? ?????
06.09.07 ????????? ????????? ??????? ???? ?? ?????
05.09.07 ?? ????? ??????? ? ??????????: ???????

Rambler's Top100

Наш сайт является участником Кольца Патриотических Ресурсов
Кольцо Патриотических Ресурсов

наш баннер
???????? ????????. ?? ????. ???????: ???????????? 2-?

Продолжение мемуаров Владимира Петровича Воробьева. Их начало см.: Вступление , Аз есмь. Детство: воспоминание первое Прим.ред.

____________________________________________________________________________

Младенчество. У меня в памяти сохранились эпизоды младенческой жизни, которые, по мнению всех, кому я о них рассказывал, я запомнить не мог. Мама говорила, что это у меня смешались воспоминания о событиях и о рассказах о них старших, которые я по малости лет запомнил как виденное мной самим. Эти сообщения о младенческих воспоминаниях кто-то может счесть как своего рода саморекламу моих собственных выдающихся способностей. Но это не так. Я убежден, что такого рода способности присущи, если не всем людям, то подавляющему их большинству. Однако большинство этого большинства по разным причинам, в основном из-за передаваемому из поколения предрассудку, что такое не возможно, подавляют у себя их, меньшая - стеснятся об этом говорить, полагая, что то самое большинство все равно им не поверит, и только единицы о них задумываются. К их числу принадлежу и я. Но поэтому выражаю слабую надежду, что, если кто-то удосужится прочесть эти страницы, то тоже задумается о возможности существования такого. Например, моя дочь Таня как-то приводила подобного рода воспоминания из собственной младенческой жизни, да я их забыл. Надо бы спросить.

Первое из них – моя младенческая колыбель. Квартиры в Останкино предоставлялись тогда советской властью вместе с мебелью. Мебель принадлежала домоуправлению, и на ней стояли жестяные бирки с номерами. Раз в год их сверяли с инвентарными списками. Если надо, ее ремонтировал специальный рабочий из домоуправления Климашов, среди дровяных сараев у него была для этого мастерская. Какое-то время мне представлялось, что Климашов – это профессия, так как часто слышалось: «Схожу к Климашову», «Попрошу у Климашова». Всякий мелкий столяроно-слесарный ремонт, это - Климашов. После войны сверять бирки на мебели перестали, но они еще долго оставались на своих местах. Мебель была очень прочная: стулья – венские с круглым сидением, а стол, тумбочка и кресла - дубовые. Тумбочка у нас сохранилась до сих пор, никак не ухитрюсь увезти ее на дачу, где начал собирать нечто вроде музея старинных вещей. Основательное очень устойчивое дубовое кресло, имевшее какой-то квадратный вид, я помню хорошо. А прежде у нас, оказывается, их было два, но этого я не помнил, если не считать того, что было связано с моей младенческой колыбелью. Если их составить сиденьями друг к другу, то подлокотники смыкались, и получалась очень удобная колыбель, в которой ребенок мог не только лежать, но и вставать, держась за подлокотники, не опасаясь, что тяжелые кресла разойдутся или он оттуда вывалится. И эту свою колыбель я, как мне кажется, и помню. Спал я в ней, когда мне было, по рассказам мамы, месяцев шесть. Может, действительно, я об этом слышал уже потом из рассказов взрослых, но мне кажется, что я это помню сам. Другое младенческое воспоминание относится ко времени, когда мне, скорее всего, не было еще и года. Вся моя жизнь в Останкино с детства и до тех пор, когда мы оттуда уехали, связана с Парком имени Дзержинского, то есть с останкинским парком. Он начинается сразу за Шереметьевским дворцом и служит как бы его природным продолжением, и тогда был, чем дальше, тем все более диким. И мне помнится, как мама, уйдя достаточно далеко вглубь, где парк более походил на настоящий лес, на полянке, где солнце пробивалось сквозь листву множеством бликов на траве (мне это так и помнится), усадила меня на одеялке, а сама отошла, возможно, пособирать лесные цветы. Наверное, я, не видя ее, испугался, потому и запомнил все это. Видимо, я не мог покинуть одеялко, ходить еще не умел, а уползти не мог – трава кололась. Мама и бабушка рассказывали, что я начал ходить ровно в год, то есть в сентябре, а это было еще летом, значит, года мне еще не было.

Люди что-то хорошо запоминают, если при этом испытывают какие-то сильные чувства, восхищение, восторг. Или испуг. Так могло быть с креслами-колыбелью, может быть, я выпал из них. Испуг, что мама куда-то пропала… Еще одно младодетское воспоминание - поездка с бабушкой на ее родину в Уфу к тете Вере. Это было летом, значит, мне еще не было двух лет. Хорошо запомнилась сама поездка на поезде. Он шел по широкой-широкой степи, и где-то далеко виднелись ветряные мельницы, одна, другая… Они как бы кружились вокруг нас по большому-большому кругу. Близлежащее бежало мимо нас назад, а дальнее как бы продвигались вместе с нами. Вдруг поезд остановился около станции, где две такие мельницы стояли совсем рядом. Эти огромные сооружения сверкали свежим тесом, и на них вращались огромные крылья. Вроде ехали-ехали далеко от них, и вдруг они приехали к ним.

Второе воспоминание – о доме тети Веры, где собралось много родственников за большим-большим столом. А я сидел около большой витой ножки, будто бы красного дерева. Тогда, конечно, для меня все было большое. Не будь этой ножки, я бы это застолье, наверное, не запомнил.

С сыном тети Веры Валькой мы играли, а старшего я не помню, видно он сторонился малышей. Однажды мы ушли куда-то очень далеко, за квартал или дальше, и это было страшновато. Мы стояли на околице в конце нашей не мощеной пыльной улицы около толстого каменного столбика, когда по ней пошло стадо коров. Наверное, я впервые увидел коров, и эти страшные животные с рогами меня испугали. Так что я, пардон, даже описался, что, видимо, тоже, поспособствовало запомнить мне это событие, поскольку, как мне говорили впоследствии бабушка и мама, я был большой чистюля, и, например, упав, тут же старался отряхнуть грязь с одежды и очень огорчался, если это не удавалось. В память об этой поездке осталась фотография, изображающая нас троих детей, а вот как нас фотографировали, я не помню, видно, это было не страшно.

Впоследствии Валька с матерью приезжал в Москву, и, кроме прочего, обучил меня играть в карты. Эта занудная игра называлась пьяница. Впоследствии я знал очень много карточных игр, но отвращения к этой преодолеть не мог. Еще одно то ли воспоминание, то ли отражение рассказов взрослых, относится к Шереметьевскому дворцу. Около него стоит Святотроицкая церковь. В отличие от традиционной золото-белой классики дворца она, как и во многих других местах, кирпичная, - тогдашний типовой проект, но, как я понимаю, один из лучших – выглядит очень импозантно, а по фронтону даже есть полосы обливной керамики. Сколько я помню, она всегда была реставрационной мастерской дворца. Только недавно ее опять открыли как церковь. А по смутному младенческому воспоминанию или фантазии по паперти-крыльцу, идущему на две стороны, из нее, возможно, это был какой-то церковный праздник, выходили нарядные люди. Мужчины в черных пиджаках, сапогах и красных и розовых рубашках навыпуск из-под пиджаков. И женщины в длинных однотонных цветных светлых платьях с рядами оборок. Так тогда одевался русский городской люд, но об этом я узнал много-много позже, когда в самодеятельности МИФИ танцевал русские танцы. Откуда взялось это видение я достоверно сказать не могу, потому и думаю, что это мое собственное воспоминание почти младенческого возраста.

Много позднее я как-то услышал, что церковь была закрыта году в 35-м. То есть я это мог видеть еще до трехлетнего возраста. Допустим, я об этом слышал от бабушки, но описывать тогдашнюю одежду она вряд ли стала бы, она для нее была обычной. Сама бабушка в церковь не ходила, хотя и считала: «Как же, кто-то там (то есть Бог) должен быть!» А попы, по ее словам, «все пьяницы и охальники». Окончательно ее желание ходить в церковь отбил случай, когда в Уфе еще до революции на пасху пьяный поп потоптал ее куличи, которые она принесла святить. Так что утверждения нынешних церковников, что закрытие церквей после революции связано только с большевиками, мягко говоря, преувеличение. Тогда, перед революцией, наблюдая как попы обжирались и пьянствовали, народ терял к церкви всякое уважение и доверие и сам делал это. Отсюда не вступился даже за тех священников, которые в отличие от пьяни были искренне верующими и высокой морали людьми. Во время войны, как известно, за то, чтобы церкви открыть вновь, выступил Сталин. А после его смерти Хрущев вновь распорядился закрывать и разрушать церкви, и масштабы этого многократно превысили послереволюционные предвоенные.

В 1935 году в Москве открылось метро. Мне тогда было три года, но это событие я помню. Тогда посещение метро для многих было праздником: прекрасные подземные дворцы с уникальной архитектурой! Даже много лет спустя пуск новых линий и станций метро в Москве и Ленинграде сопровождался их коллективным посещением людьми так, как ходят в музеи. А в 1935 году в Москве в это же время на экраны кино вышел также цветной диснеевский фильм «Три поросенка». И мама, по-видимому, решила объединить мое участие в этих двух событиях. Наверное этому предшествовали разные обсуждения, и я был готов к тому, что в моей памяти и «лестница-чудесница» в метро, и эпизод, как Волк с размаху врубается лбом в яблоню, и его потом с головой засыпает яблоками, слились воедино. И еще одно детское воспоминание, уже вполне осмысленное. Это – Новогодняя елка в Доме Союзов. Тогда мне было лет, наверное, пять, а эта елка – возможно, первая из тех, которые потом стали традиционными. Я на нее попал, потому что мама тогда работала в ВЦСПС. Причем сам детский праздник мне не запомнился, хотя я на нем, скорее всего тоже был. Сцены в Колонном зале тогда не было, а огромная, как и теперь, елка стояла примерно на одной трети расстояния от того места, где сцена сейчас. А запомнился мне этот эпизод потому, что наряжали елку при мне и, скорее всего, в большинстве это были родители детей, которые должны были на ней быть, да и сами дети были тут же. Моя же мама и другие родители, среди которых было много ее знакомых, потому что они друг с другом очень живо переговаривались, стояли вокруг столов в другом конце зала и фасовали подарки. А дети, главным образом моего, и немного старше, возраста бегали по всему залу, вокруг елки, окруженной высокими стремянками, с которых вешали игрушки, и этих столов. И еще мне запомнилось, что мама потихоньку дала мне шоколадную конфетку и мандаринчик. По одной штучке, а больше – ни-ни!

Останкино. Первые лет 40 (за вычетом эвакуации) я жил в Москве, в Останкино, недалеко от места, где сейчас стоит телевизионная башня, которая выросла на моих глазах. Прежде это было поместье Шереметевых, замечательный дворец и замечательная дубрава вокруг. Во времена моего детства дубрава разделялась на несколько островов, но была еще густой и буйной. Главным островом был парк позади дворца, архитектором дворца был крепостной Шереметевых – Аргунов, в его честь при советской власти назвали одну из улиц в близлежащем микрорайоне, который тогда назывался Новым Останкино, и там был целый букет Ново-останкинских улиц и проездов. На одной из них, 3-ей Ново-останкинской мы и жили.

Слева от дворца и сейчас стоит одноэтажное длинное строение в том же стиле – дворцовая людская, ряд каморок с отдельными входами. Рядом с дворцом при входе в парк был толстенный вяз, обхвата в три, а может быть и больше. Спилили его уже годах в 70-х, и его пень, очень походил на танцверанду. Справа от дворца стоит церковь Святой Троицы. Мы жили километрах в полутора от дворца. Эта часть Останкина тогда состояла из деревенских изб и двухэтажных досчато-засыпных домов. Одни из них, как наш дом, были двухподъездные восьмиквартирные (две семьи в 4-комнатной квартире), он простоял до 1976 года. В нашем дворе под углом стояли два таких дома, наш №13/30 и 15-ый, и дровяные сараи, где у каждой семьи был свой отсек. Позади нас за сараями была усадьба Филипповых, деревенский дом с приусадебным участком, площадью поболее пресловутых 6-ти соток. За ним было еще два дома рядом вроде нашего, их называли ЦКашка, по-видимому, в нем проживали сотрудники какого-то профсоюзного ЦК. Далее было еще несколько частных домов вперемешку с такими как наш. Рядом с нами, через 3-й Ново-останкинский проезд в частном доме жил мальчик моего возраста, которого мы звали Карасик. Во время войны прямо в их дом попала бомба, и вся семья Карасика вместе с ним погибла. А в нашем доме, стоявшим к Карасику противоположным от нас торцем, от этой бомбы второй этаж несколько съехал с первого, а стена квартиры Морозовых на втором этаже была во многих местах пробита насквозь осколками бомбы, по счастью никого из находившихся там в это время не задевшими. Дырки забили-законопатили, и люди продолжали жить там так до 45 года, когда второй этаж в районе квартиры Морозовых приколотили к первому огромными гвоздями, откованными из шпилек, которыми тогда связывали рельсы железнодорожных и трамвайных путей, а осыпавшуюся штукатурку восстановили, так что внешне уже почти ничего не было заметно.

Москва тогда быстро росла, и в них жили приехавшие рабочие, служащие, студенты. В начале 30-х годов на окраинах возникло много таких орджоникидзевских, как их называли, городков. Недалеко от нас был Пушкинский студгородок, дома в нем были внешне похожи на наш, но с коридором через весь дом и комнатами справа и слева. В них даже кухонь не было, а посреди городка была так называемая домовая кухня («домовка») со столовой и продажей готовых обедов и продуктов. В домовке был даже цех, в котором отливали конфеты «петушки на палочке». Если подольше поныть около затянутого мелкой сеткой окошка этого цеха, то можно было выклянчить такого вот петушка. Мне, правда, этого не удалось ни разу. Когда в наш район провели газ, около каждой комнаты в «студенческих» домах поставили двухконфорочные плиты.

За нынешним проспектом Мира, тогда Ярославским шоссе, левее Троицкой горки был Ростокинский студгородок, да и на других окраинах Москвы тоже были группы таких же домов. Проезжая часть нашей улицы, «мостовая», как и большинство улиц в Москве и даже Пушкинская площадь в те времена были мощены булыжником. Вдоль мостовой шли две широкие не мощеные полосы улицы с проложенными вблизи нее дощатыми тротуарами, от которых отходили дощатые же рукава к подъездам домов. На нашей улице и в отходящих от нее не мощеных проездах, в обычных деревенских избах держали коров, кур и прочую живность. В нашем доме многие тоже держали в сараях кур и кроликов. До войны мне очень хотелось завести кроликов, но мне это не разрешили. В войну в наше отсутствие наш сарай сожгли вместо дров, так что пришлось строить новый. В нем мы даже выкопали погреб, где хранили картошку, и была даже 200-литровая бочка солилть огурцы. Летом многие жильцы спали на травке за домом под своими окнами, а после войны я спал в сарае, даже немного уже после первого снега, что очень огорчало маму. После войны мы с бабушкой на ВДНХ по какой-то очень смешной цене покупали в выставочном инкубаторе цыплят, иногда утят, которые потом жили в сарае. Выросшим курам бабушка даже имена давала. До войны в деревенском доме напротив, у Марии Антоновны была корова. В наших квартирах были замки, но ключи от них у всех были одинаковые. На ночь квартиры вообще не запирались, и каждое утро часов в пять Мария Антоновна оставляла у нас на кухне бидончик с молоком.

Сейчас демократические журналисты к месту и не месту сообщают, что, попав в Европу, они «по советской привычке» запирают свои комнаты в местах проживания. Но это их демократические привычки. А советские привычки в те времена были совсем другие. В пятидесятых годах я, путешествуя по русским деревням и селам, видел, что избы в них «запирались» на колышек, который показывал, что хозяев нет дома. Зайдешь на усадьбу такого дома за молоком, а соседка из-за забора кричит: «Ты в избу зайди, посиди там в холодке, хозяйка скоро придет!» А к тем жителям, которые свои избы запирали, соседи относились неодобрительно, считая их нечестными людьми. В конце пятидесятых годов мне довелось бывать на первой советской атомной электростанции в Обнинске под Москвой, так и там люди квартир не запирали. Это уже после демократических преобразований Хрущева, объявившего прибыль главной целью общества быстро возникла и мода на замки. А в результате демократического дебилдинга Горбачева повсюду появились сначала железные двери, а потом и дети-убийцы, которые грабят своих сверстников (всеобщая цель – прибыль!), а чтобы не оставалось свидетелей, убивают их. В США, правда, этот вид преступности существует давно. А теперь и мы в этом выполнили задачу «Догнать и перегнать Америку!» Прибыль, деньги, доллары!

В Останкино было и несколько двухэтажных деревянных особняков еще дореволюционной постройки. В них размещалась почта, амбулатория, очень хорошая библиотека, клуб, музыкальная школа. В одной такой большой усадьбе был детский интернат для беспризорников и сирот, который моя бабушка по старинке называла приютом.

Мы жили на втором этаже. При общей кухне в двух комнатах жила наша семья, в двух других – Безруковы с подселенной одинокой пожилой квартиранткой. Их сыну Тольке было, лет 15. Это было старшее поколение ребят двора. Среди них был Колька Месяцев из 15-го дома, сын управляющей домами. Потом Колька стал очень заметным лицом в высших структурах управления страной. Как кажется, заведующим отделом ЦК партии по агитации и пропаганде. Конечно, особенно после войны, мы были много беднее материально, но много богаче духовно и свободой, а способные люди из самых простых семей могли, как Колька Месяцев, выбиться и в «большие люди».


03.02.07, anatol

Редакционная политика Управление сайтом
Новый сайт движения! >>>