Новый сайт движения! >>>
ДВИЖЕНИЕ ЗА ВОЗРОЖДЕНИЕ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКИ
Начало ?????????? ????? ??????????? ???????? ???????????????? ??????? ???????? ??????? Контакты
12.09.07 ? ???????? ????? ????? ?? ????? ??????
10.09.07 ??????? ??????????. ?????????? ????????????
10.09.07 ???????? ????????. ??????????? ?????? ??????????? ?????????
10.09.07 ?. ???????. ?????? ??????? ???? ????????????? ?????????????
09.09.07 ?.?. ?????????, ?.?. ???????. ?????????? ???????? ????????????
09.09.07 ? ??????????? ???????????: «??????? ???????????...»
09.09.07 ?????? ??????? ???????. ????? ?????????? ?????????
08.09.07 ?.????????. ? ?????? ??????????? ?????? ?? 2020 ????
08.09.07 ????? ???????. ?????????? ? ??????-??????????? ?????? ???????????
08.09.07 ??????: ????????? «??????-????????»
07.09.07 ?????? ???????????. ??????????? ????????… ???.
07.09.07 ???????????? ??? ??????????: ????? ????? ?????????? ?????
07.09.07 ????????? ???? ??? ?????? ?? ????? ???? ????????? ?????? ?????????
06.09.07 ?????????? «?? ????????????? ???????? ? ?????? ? ?????? ?? ???? ??????»
06.09.07 ????????? ?????????? ???????????????? ??????????? ???????? «???» ? ?????????? ?? ?????? ??????? ? ??????? ??. ??? ?? ??? ?????
06.09.07 ????????? ????????? ??????? ???? ?? ?????
05.09.07 ?? ????? ??????? ? ??????????: ???????

Rambler's Top100

Наш сайт является участником Кольца Патриотических Ресурсов
Кольцо Патриотических Ресурсов

наш баннер
???????? ????????. ?????? ???????? ????.

Продолжение мемуаров Владимира Петровича Воробьева. Их начало см.: Вступление , Аз есмь. Детство: воспоминание первое, Аз есмь. Детство: воспоминание 2-е Прим.ред.

__________________________________________________________________________

Первый класс. Останкино до войны и некоторое время после было несколько отдельно от остальной Москвы, но к нам ходили трамваи, а по нашей, 3-ей Ново-Останкинской улице даже автобус. Перед войной я закончил первый класс. В школу принимали с 8-ми лет, мне до этого не хватало месяца, но меня приняли. Наверное, было какое-то собеседование, и моя подготовленность оказалась достаточной. Мне нравилось учиться, я даже в школу приходил, когда в нее еще не пускали. Я уже свободно читал, и трудности у меня были только в том, что у меня не получалось читать по слогам, как меня заставляли. За парту меня посадили рядом с крупной девочкой с веснушками Генриеттой Быковой. Она пыталась как-то со мной играть, но из этого ничего не вышло. Наверное, меня пугали ее размеры. С другими девочками в классе и во дворе я дружил.

Читать я научился лет в шесть необычным образом. У мамы был учебник шахматной игры под редакцией Рохлина. А в соседнем подъезде жил, как говорили, летчик, крупный мужчина с волевым лицом и в кожаной куртке. У него даже своя автомашина эмка была, которую он ставил за домом. Вечерами он выносил во двор стулья и табуретку и с кем-нибудь из мужиков играл в шахматы. Мне было очень интересно на это смотреть, но попросить кого-то научить меня играть я стеснялся. А тут – учебник. И, чтобы научиться шахматам, я научился читать. И то и другое самостоятельно. Вскоре я знал фамилии многих известных шахматистов, но не имена, поскольку в книге они обозначались только буквами. Одна фамилия была какая-то странная: Консультанты. Но играть было не с кем. После первого класса мама отправила меня в пионерлагерь. Там в шахматы повально играли все мальчики и девочки. Я же знал только названия фигур и их ходы, игровой практики у меня не было, а попытаться с кем-то сыграть я стеснялся. И я обучил шахматным ходам одного мальчика из своего отряда, и вот мы сидим за самой первой нашей шахматной партией. По-видимому, игра была настолько фантастичной, что вскоре нас плотной стеной окружили болельщики, которые наперебой нам подсказывали. Это так удобно – подсказывать, и эрудицию можно показать, и никакой ответственности. Вскоре все поле шахматной доски у нас было равномерно заполнено разноцветными фигурами и пешками. Наверное, мы еще не очень хорошо понимали, что такое взятие. В конце концов, я все-таки неожиданно выиграл. Впоследствии я так и не научился играть сильно, хотя участвовал в разных кружках и соревнованиях в школе, пионерлагерях и Останкинском парке. В школе такой кружок организовал шестиклассник Фима Розенблат. Тогда всякие инициативы, включая школьную самодеятельность, появлялись самостоятельно. Вроде и неплохо я играл среди сверстников, но на соревнованиях чаще проигрывал, наверное, из-за волнения. Наивысшим моим достижением в шахматах было завоевание 4-го разряда уже на кафедре после окончания института.

Детские друзья. До школы я очень дружил с девочкой однолеткой Инной Костриковой с первого этажа, нас даже дразнили «жених и невеста». После войны ее семья в наш дом не вернулась. Была еще одна Инна, Шантарова. Она была на год или два старше, и я был ей не интересен. В нашем дворе она жила и после войны, но мы по-прежнему общались мало. Семилетку она закончила раньше, и позже я брал у нее конспекты к экзамену в 7-м классе по конституции. Конспект запомнился мне еще тем, что на его страницах попадались изображения силуэтов девочек с четко прорисованными трусиками и лифчиками.

До войны я более всего играл с братьями Захаровыми из квартиры напротив. Строй, иначе Нёня, был старше меня, Рост - Гуся или Гусыня - младше. Бабушка не одобряла мою дружбу с ними, больно они были неопрятными, ей больше нравилось, чтобы я играл с Инной. У Захаровых была уже взрослая сестра Нера или Энергия. Такая тогда была мода на имена. Их мать была учительницей рисования и заядлой собачницей. Как-то я попал к ним в квартиру, и она вызвала у меня отвращение: грязь, вонь, ободранные обои, ломаная мебель. Наверное, поэтому я и не люблю собак. Еще нашего возраста был Эдик из 15-го дома, но с ним мы трое часто ссорились из-за его какого-то подловатого поведения. А совсем маленьким я дружил со Славиком тоже из 15-го дома. Воспоминания о нем у меня остались смутные, потому что он вдруг куда-то пропал. Потом я узнал, что он умер от скарлатины. Наверное, мы действительно были очень дружны, потому что его мама, тетя Настя Хитрова, и спустя много лет относилась ко мне как-то по-особому, но молча. Уже после войны у нее появилась дочь Света, но я всегда чувствовал на себе ее взгляд, то есть во мне она видела своего Славика, и только однажды, когда мне было уже лет пятнадцать, проговорилась об этом, когда я как-то нехорошо с ней обошелся. До войны детей, в большинстве старше меня, во дворе было много, человек двадцать или больше. Игр тоже было много, не то, что сейчас: «Штандер», классики, лапта беговая, лапта круговая, «Море волнуется», прятки и «12 палочек», «Кольцо-кольцо ко мне», «Вам барыня прислала туалет», «Испорченный телефон», «Отмерялы», «В козла», в ножички, «Колы-забивалы» и разные прыгалки через веревку. Нас старшие дети в их игры милостиво допускали в виде балласта. Много играли и в городки, практически в каждом дворе были самостоятельно прочерченные в земле городошный дом и дальняя и ближняя позиция. И ни у кого из детей, младших и старших, а тем более взрослых не возникало такой мотивировки игры в городки, что в ней, не то, что в футболе, и колени не разобьешь, и бегать не надо, как это прозвучало в одной из современных ТВ-передач, посвященных возрождению городошного спорта. В те времена городки были городками, футбол – футболом, а лапта – лаптой.

Но были у нас и свои малышовые игры: «В магазин», «Дочки-матери». После войны детей стало заметно меньше.

В Шилово – деревне на реке Исеть километрах в семидесяти ниже по течению от Свердловска, во время войны мама, бабушка, я и младший брат Юрка были в эвакуации. Мы ехали туда 5 дней в товарном вагоне, на полу которого была солома, а в углу кучей сложены наши чемоданы. Так вывозили все эвакуированных, а теперь демократы возмущаются, что так «зверски», в товарных вагонах, большевики выселяли с Кавказа чеченцев – врут, как всегда и во всем. А чеченцы теперь не только вернулись на Кавказ, но постепенно превращают Россию в территорию, подчиненную Чечне. А нам детям было очень интересно – ехать в теплушке, свесив ноги у выходного проема, для безопасности перегороженного досками, а мимо бегут станции и разъезды, поля и леса. Иногда поезд останавливался прямо в поле, а перед началом движения паровоз давал тревожные гудки, чтобы вышедшие погулять вернулись. Но особенно здорово было, что в каждой теплушке была большая бочка клюквенного морса. Очень интересен был путь через Уральские горы, когда он туда-сюда загибался по ущельям бурных речек, и перед глазами возникала дуга всего идущего состава, возглавляемая двумя мощными паровозами ФД.

Нас, человек 150 детей, их матерей и бабушек разместили в бывшем доме отдыха, до революции чьем-то имении. Там были даже разные уличные аттракционы для детей и взрослых, например, кегельбан с деревянными шарами и лотком, по которому их возвращали обратно, «гигантские шаги», разные игры в центральном корпусе, например, шахматы. Недели две мы и жили как в доме отдыха, вначале и персонал был, но быстро куда-то исчез, и жизнь пошла иначе. Запасы продуктов быстро кончились, в подсобном хозяйстве работать стало некому: мужиков забрали на фронт, лошадей – тоже, впереди предстояла зима, какой в Москве мы и не видели. Пришлось московским дамочкам и на огородах работать, и за скотом ходить. Впрочем, последнее длилось недолго, коров, свиней и овец скоро съели, наверное, и позабирали много, потому что вначале их стада были большие. Уже зимой мясо было в редкость. Как-то одна из оставшихся забракованных для фронта лошадей Буланка сломала ногу, пришлось ее прирезать, и у нас был пир. Бабушка, правда, конину не ела, но рассказывала, что в Уфе татары и башкиры ашать ее почитают за праздник. А мы, дети, ничего, ели.

Осенью было заготовлено много квашеной капусты. Для этого была собрана машина для рубки капусты. Мотором в ней была все та же старенькая Буланка. Ее запрягали в специальную упряжь, и она ходила по кругу, вращая коническую передачу к рубочной машине. Буланку сначала погоняли, а потом в раскрученной машине она и сама не могла остановиться, будучи запряженной тяни-толкайным образом. Женщины бросали в машину очищенные вилки, а из нее по транспортеру сыпалась в подставляемые баки капустная лапша.

Главной же задачей Буланки было возить с реки в большой бочке-телеге, зимой – на бочке-санях, воду для кухни и питья. Это приходилось делать даже в самые сильные морозы, когда и сама бочка и деревянный черпак быстро покрывались льдом.

В январе 42-го родилась сестра Светка. Когда мама была в родильном доме в большом селе Маминске в 5-6 километрах ниже по Исети, бабушка с большими трудами достала большой кусок мяса и запекла ее в печи в такой самой плошке, изготовление которых мы видели у гончара. Когда она вынимала плошку из печи, которая предназначалась только для отопления, то плошку уронила и разбила. Мне было очень жалко плошку, ведь еще недавно из-за их отсутствия у нас были сложности с поеданием каши, а бабушка очень огорчилась пролившемуся бульону. Конечно, права была бабушка, но мы, дети переносили это голодное время, почти его не замечая. Хотя при возвращении в Москву мне в школе раз или два выдавали сверх карточек месячные талоны на УДП (Усиленное дополнительное питание), которые мы звали «Умрешь днем позже». По ним в столовой мне выдавали обед. Скудный, но каждый день. Как-то уже в Москве я получил по карточкам сыр. Светку спросили:

- Ты любишь сыр?

- Люблю, - ответила она. - Я его никогда не ела.

Летом бабушка несколько раз ходила в Маминск и брала меня с собой. Я что-то не помню, чтобы в этом была какая-то особая нужда. Нам нечего и не на что было там что-то купить, тем более сменять что-то из одежды в этом крупном и зажиточном селе на продукты питания, для этого наше Шилово подходило больше. Возможно, это была просто бабушкина любознательность. Но, кроме прочего, там был торгсин, где можно было сдавать золото, а в обмен получать… Чего там только не было! Мне сейчас трудно вспомнить, чего именно, но помню, как меня поразили три его особенности: почти полное отсутствие покупателей, обилие и разнообразие разных товаров, в том числе разные хомуты и прочий деревенский инвентарь, и большущие бруски сливочного масла. У женщин покупательниц, их там в этот момент было две или три, были в руках подобия продовольственных карточек, выданных им ранее в обмен на золото, из которых при покупке вырезали талончики. Бабушку же, помнится, интересовало, нельзя ли там как-то приобрести валенки, хотя бы детские. Нельзя, конечно, как оказалось. А золото в тех местах искали и находили. Летом мы почти все время проводили в лесу, благо заблудиться было невозможно – всегда было легко выйти к реке, а дальше - вниз по течению до дома. И в лесу мы часто находили, как нам разъяснили местные, разработки золотоискателей. Это были почти полностью засыпанные подобия колодцев, с прогнившими срубами. Но однажды в стене глубокого оврага, куда мы тоже любили ходить, состоявшей из слоев разных каменистых пород, я нашел кусок не очень плотного песчаника с золотистыми крупинками. Он был небольшой, с грецкий орех, но дальше в этом слое была совсем другая порода. Взрослые мне говорили, кто – что это золото, кто – что крупинки медного колчедана. Я показал камешек учителю Якову Федоровичу. Он задумчиво некоторое время его рассматривал, потом что-то неразборчивое пробормотал, потом, подбрасывая камешек вверх и ловя его, медленно вышел из класса. Так мне и не удалось расширить свои познания в минералогии.

Зимой морозы в Шилово неделями бывали градусов за 30. Но никаких неудобств из-за холода в доме у нас не было. В комнатах, рассчитанных на двоих, жило по пять-шесть человек, малюсенький столик делать уроки, а в углу стояла кирпичная печь в виде цилиндра, затянутого окрашенной черным толстой жестью. У литой чугунной дверцы были тщательно пришабренные края, и с помощью винтового механизма она могла закрываться совершенно герметично, а внутри была еще легкая дверца. Печь сначала разжигали небольшим количеством сухих дров, потом сверху накладывали пусть даже свежесрубленных и обледенелых сосновых кругляшей, после чего дверцу наглухо закручивали. Труба была совершенно прямой и ничем не закрывалась, но дрова в печи могли тлеть двое-трое суток, давая много тепла даже в лютые морозы. Когда же дверцу «откручивали», в печи от притока воздуха вспыхивало жаркое пламя. Тогда ее можно было опять «закрутить», и она прекрасно грела дальше. Если же дрова в ней прогорели, печь загружали вновь.

Электричества часто не было, и читать, чему я был привержен очень, и делать уроки приходилось при свете маленькой «мизюкалки» - пузырька с каким-то маслом и маленьким фитильком. Свету от нее было много меньше, чем от свечи, но свечи были роскошью. В школу мы ходили в любой мороз, хотя одежда наша под уральские мерки подходила мало. Зимой 41-42 годов было два дня, когда было 47-49 градусов, и я подморозил пальцы ног, так что на левой ноге чувствительность вернулась полностью только лет через тридцать. И впоследствии во время лыжных прогулок не было понятно, замерзла эта нога или нет. До школы было километра 2, если через замерзшую реку. Летом через нее ниже плотины, где река была широкой, но мелкой, устраивали «переходы» длиною метров 200, если не больше, из трех-четырех жердей на жердяных же кольях. В сентябре было еще лето, и за грибами и в школу мы ходили в одних рубашках, и путь через переходы над быстро бегущей водой был просто развлечением. Но морозы наступили как-то сразу, река еще не успела замерзнуть, и переходы стали коварной ловушкой. Жерди покрылись льдом, и с них можно было запросто сорваться вниз. Некоторые девочки перебирались по ним ползком, но мальчишкам этот способ был, конечно, неприемлем. Одного первоклассника всегда сопровождала мама, и это кончилось трагикомично. Мама поскользнулась, сбила мальчика в воду, а сама зацепилась за переходы. Потом она, конечно, тоже прыгнула за сыном. Все-таки, помнится, это купание осталось для них без неприятных последствий.

Жили мы в двухэтажном корпусе коридорной схемы. В другом, еще дореволюционном особняке была столовая, кухня, клуб с библиотекой, детские игровые комнаты. Продуктовых карточек у нас не было, просто для еды нам привозили овсянку или горох, и из них на общей кухне варили густой суп. Недели 2-3 единственной пищей утром, днем и вечером была гороховая похлебка. Потом ее сменяла овсянка, потом опять горох, и так далее. Варили похлебку в больших баках, сразу на всех. Обедали в столовой, потом еду стали уносить в жилой корпус. На кухне была и печь для выпечки хлеба. Вскоре оказалось, что печь хлеб стало некому. И тогда это для всего дома эвакуированных стала делать наша бабушка. Муки выдавали мало, и эвакуированные боялись, что бабушка будет воровать хлеб, хотя для нее это было никак невозможно. Поэтому вес выданной муки и печеного хлеба жестко контролировали, и у нас дома постоянно шли разговоры о припеке. Совсем плохо было зимой 41-42 года. Крупу иногда привозили с задержкой, и взрослые тогда по нескольку дней ели только пустую тушеную капусту, благо ее мы заготовили много. А то в деревне удавалось на московскую одежду выменять что-то из еды. Однако детям перед школой давали тарелочку манной каши, по маленькому кусочку масла и разрезанную вдоль половину сардельки. Когда же наступила весна, мы ели молодые побеги сосны, они нам даже нравились - такие кисленькие, и кочерыжки корневищ лопухов. А к осени 43-го года мы уже постарались заготовить и картошки, и моркови, и свеклы, часть которых посушили и потом привезли с собой в Москву, что было совсем не лишним.

В окрестном лесу, который начинался почти от дома, было много грибов, но деревенские брали только грузди, рыжики и валуи, которые шли в засолку. Даже белые грибы, которых мы набирали до 70-ти штук за раз, считались поганками. Деревенские солили грузди огромными, литров на 200-300 кадками, штук по 5 на избу. Но деликатесом были грузди, засоленные в бутылке от шампанского, чтобы туда попадали только грибы, которые проходили в горлышко. Мы тоже запасали грибы, в том числе маслята, которых можно было набрать хоть воз. Иные дни летом грибы были нашей единственной пищей, для этого мы с бабушкой обходили ближайшую опушку леса и набирали мясистых сыроежек.

В 9-10 лет я уже запросто управлялся с топором, поскольку дрова мы заготавливали сами, с лопатой на огороде, умел даже лошадь запрячь и управлять ею. Или, например, сделать плетень, не применяя гвоздей. В «помощь фронту» мы собирали для колхоза золу, а деревенские дети еще и «куричий» помет и удивлялись, почему этого не делаем мы, они не понимали, как это можно, что у нас нет кур. Всей школой мы несколько раз выходили на прополку в поле, получая за это тарелку горохового киселя, то есть гороховой муки, заваренной кипятком, в который было добавлено немного постного масла. В самую слякоть копали картошку. Еще собирали и сдавали на засолку грузди.

В эвакуации очень пригодились многочисленные бабушкины знания буквально на все случаи жизни. Во-первых, оказалось, что из медикаментов, в нашем доме эвакуированных был почти только один красный стрептоцид. Но бабушка заготовила лесные травы: зверобой, душицу, медвежьи ушки, еще какие-то. Особенно я запомнил душицу. Мы простужались часто, и бабушка лечила нас ею, так что я до сих пор к ее запаху и вкусу отношусь плохо. Потом нам все же прислали врача или, скорее всего, фельдшерицу. Койку ей поставили в нашей комнате, хотя нас тогда было уже пятеро. Думаю, это мать, которую избрали партийным секретарем, таким образом старалась избежать склок, что кого-то, стеснив, обидели. Помню, как фельдшерица составляла список потребных медицинских средств, вслух называя каждое. А я не понял, что такое «шприц резиновый». «Шприц» – понятно, а вот «резиновый»!

В Москву мы вернулись в октябре 43-го года. Отъезд был назначен на 16 число, накануне было тепло, мы ходили без пальто, а утром на дворе было по колено снега, и он все шел и шел. Пришлось менять телеги на сани, чтобы добраться за 5 километров да станции Храмцово. Там мы встретили уже бесснежную ночь на небольшом морозе в летнем павильоне станции. Помню, как часов в пять утра матери повыгоняли нас на улицу, чтобы мы согрелись в движении, где нас и застал рассвет с ясным ярко-красным небом. Потом нас в промерзшем товарном вагоне привезли в Свердловск. Там нас отвезли на сутки в действующий дом отдыха на берегу озера Шарташ, где хорошо покормили. Утром мы вышли погулять к озеру со всех сторон окруженному хвойным лесом. Даже на мой детский взгляд оно было очень красивое. Ночью оно замерзло, и было удивительно гладким. Оказалось, если несильно пустить по его поверхности ледышку, она с тонким хрустальным постепенно замирающим звоном катилась так далеко, что исчезала с глаз.

До Москвы мы доехали за два дня уже в пассажирских «общих» вагонах, правда, располагаясь даже на третьих полках или по двое на одном спальном месте.

В Москве люди ходили еще без пальто. Наша квартира оказалась занятой. Ее за 2-3 месяца до нашего возвращения заняли, как они говорили, беженцы из Ленинграда: очень нестарый папа, мама, бабушка и мальчик моих лет. Это, несмотря на то, что о нашем скором приезде в домоуправлении было известно. Потом выяснилось, что их папа нашел себе занятие в том, что въезжал вот в такие квартиры. Месяца через три наши непрошеные жильцы выехали, но много нашей одежды, которая тогда была большой ценностью, увезли с собой. Так, пока одни отцы воевали, у других был вот такой промысел. Однажды невдалеке от нас был пожар, и их папа принес с него два чемодана. Его сын объяснил мне, что это он помог вынести их из горевшего дома. За ними потом никто не пришел. Такие вот были «беженцы» из Ленинграда.

Много лет позже, году так в 80-м, я во время командировки в Свердловск и на Белоярскую атомную станцию выбрал время на выходной съездить вместе с жившей в Свердловске нашей знакомой еще по МИФИ Лией Флоровой до станции Храмцово, а потом километров пять пешком до Шилова. Мы обошли эти места моего военного детства, там опять был дом отдыха, но все в каком-то запустении. Окружавший его сосновый лес прежде был подобием храма с золотистыми колоннами высоченных сосен, в нем внизу было видно очень далеко, потому что толстый слой хвои не пропускал почти никакой травы. Только ранней весной, когда снег уже таял, на более открытых местах в нем образовывались небольшие кружки проталин, в которых среди снега сидели удивительной красоты крупные цветки. Я не знаю, как они называются научно, в Шилове их называли подснежниками. Это очень правильное название, поскольку, когда весной набредешь на такую полянку цветов среди еще почти сплошного снежного покрова, ничто иное просто не приходит в голову. В том лесу летом можно было лечь на золотистую подстилку из опавшей хвои и смотреть вверх, где высоко-высоко при даже полном безветрии покачивались зеленые капители этих колонн и тихо и таинственно поскрипывали и потрескивали. Теперь же он весь зарос какими-то сорными кустами. Поднявшись несколько по течению реки по высокому верху берега, мы нашли старую сухую березу с почерневшей зарубкой, это мы когда-то на ее склоненном в сторону реки стволе вырубили лунку, чтобы пить из нее через соломинку березовый сок. Внизу на реке уже не было водяной мельницы с рядом кирпичных амбаров вдоль нее, перед которыми прежде иной раз собиралось до десятка, а то и более подвод с зерном и мукой, ни плотины перед нею. Не было и сада из самой обычной желтой акации перед жилым корпусом, а вместо старого усадебного дома было какое-то невразумительное строение. Правда, в деревне ниже по течению был виден внешне совсем такой же, возможно, тот же самый, ажурный арочный мост из толстенных брусьев, пропитанных чем-то темно-коричневым.

Перед жилым корпусом стояла группа, по-видимому, вновь прибывших. Мы подошли. Экскурсовод как раз в этот момент рассказывала, что здесь во время войны жили семьи «высокопоставленных родителей».

- Лия, «высокопоставленные» - это мы, - сказал я спутнице.

Я постеснялся вклиниться в рассказ экскурсовода, может быть и зря. Но как сказать, что здесь жили семьи самых рядовых сотрудников ВЦСПС, где тогда работала моя мама, вплоть до технического персонала.

В бытность здесь в эвакуации, летом у нас, мальчишек, главным развлечением было ходить на реку купаться. Даже счет вели таким выходам: «А я вчера семь раз ходил купаться»»

Вот и сейчас я предложил Лии на практике повторить это мероприятие.

- Ты с ума сошел, - ответила она. – Хочешь без кожи из реки вылезти? А во времена моего детства, все деревенские дома выходили задами к реке и там против каждого дома были мостки, чтобы стирать белье, колотя его специальными вальками.

Деревенская школа. Здесь я ходил во 2 и 3 классы. У нашего, как я теперь понимаю, еще земского призыва учителя, Якова Федоровича Беклемишева, был каллиграфический почерк и артистичная манера писать на доске. Много позже я понял, что хороший почерк - это не только красиво, но и дисциплина мышления. У меня он неважный, теперь получше. Особо интересно мне было во втором классе. В большой классной комнате с партами в четыре ряда одновременно учился еще и четвертый класс, в котором изучали уже историю, естествознание, географию. И я поспевал за учебным процессом тут и там. На следующий год стало хуже, вместе с нашим третьим классом сидел первый - ничего интересного. Но мы сами начали разные образовательные предметы, из которых мне больше всего нравилась география. Сначала мы снимали план комнаты, измеряли местонахождение столов, парт, печки и наносили на план. Потом был школьный двор. Потом близлежащая территория, на которой школа была только маленьким прямоугольником.

Еще нас знакомили с разными кустарными промыслами. Однажды мы на телегах ездили куда-то в другую деревню, где нам показали настоящее кустарное гончарное производство. Как готовить глину, какая глина годится, сколько добавлять песку, какого, как глину бить, гончарный круг. Потом у нас на глазах гончар делал крынки, плошки и прочие горшки. Показали гончарную печь и рассказали об обжиге. Глиняная посуда в деревнях тогда была в ходу, да и нам она оказалась очень нужна, поскольку посуду-то мы с собой не привезли.

Сельское хозяйство мы вместе с деревенскими школьниками изучали в повседневной жизни. Копали лопатами огороды, пахали на лошади поля под картошку и капусту, и все такое прочее.

Самым интересным было знакомство с настоящим парником. По-видимому, его технология осталась еще со времен хорошо организованного помещичьего хозяйства, на базе которого и был создан наш Дом отдыха. Как и другие службы, включая водяную мельницу. И все это прекрасно работало. Парник представлял собою окаймленные срубом полутораметровой или даже большей глубины, набитые свежим навозом и присыпанным сверху землей, траншеи. И даже в 20-градусные солнечные мартовские дни между метровых сугробов под стеклами чернела земля, и ярко зеленели и цвели огурцы. На своем столе мы их не видели, по-видимому, они уходили прямо в Свердловск. Некоторые рамы были даже приподняты, при сухом климате и ярком солнце под стеклами становилось даже жарко.

В школе учились не только шиловские. Три девочки ходили в наш класс километра за три с «торфяников», а два мальчика жили еще дальше, на Сысковских мельницах, еще километра три-четыре за нашим домом эвакуированных через сосновый лес.


12.02.07, anatol

Редакционная политика Управление сайтом
Новый сайт движения! >>>