Новый сайт движения! >>>
ДВИЖЕНИЕ ЗА ВОЗРОЖДЕНИЕ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКИ
Начало ?????????? ????? ??????????? ???????? ???????????????? ??????? ???????? ??????? Контакты
12.09.07 ? ???????? ????? ????? ?? ????? ??????
10.09.07 ??????? ??????????. ?????????? ????????????
10.09.07 ???????? ????????. ??????????? ?????? ??????????? ?????????
10.09.07 ?. ???????. ?????? ??????? ???? ????????????? ?????????????
09.09.07 ?.?. ?????????, ?.?. ???????. ?????????? ???????? ????????????
09.09.07 ? ??????????? ???????????: «??????? ???????????...»
09.09.07 ?????? ??????? ???????. ????? ?????????? ?????????
08.09.07 ?.????????. ? ?????? ??????????? ?????? ?? 2020 ????
08.09.07 ????? ???????. ?????????? ? ??????-??????????? ?????? ???????????
08.09.07 ??????: ????????? «??????-????????»
07.09.07 ?????? ???????????. ??????????? ????????… ???.
07.09.07 ???????????? ??? ??????????: ????? ????? ?????????? ?????
07.09.07 ????????? ???? ??? ?????? ?? ????? ???? ????????? ?????? ?????????
06.09.07 ?????????? «?? ????????????? ???????? ? ?????? ? ?????? ?? ???? ??????»
06.09.07 ????????? ?????????? ???????????????? ??????????? ???????? «???» ? ?????????? ?? ?????? ??????? ? ??????? ??. ??? ?? ??? ?????
06.09.07 ????????? ????????? ??????? ???? ?? ?????
05.09.07 ?? ????? ??????? ? ??????????: ???????

Rambler's Top100

Наш сайт является участником Кольца Патриотических Ресурсов
Кольцо Патриотических Ресурсов

наш баннер
???????? ????????. ?? ????????????: ???????? ?????

Продолжение мемуаров Владимира Петровича Воробьева. Их начало см.: Вступление , Аз есмь. Детство: воспоминание первое, Аз есмь. Детство: воспоминание , Ранние школьные годы Прим.ред.

__________________________________________________________________________

Школьные годы: 294-я московская школа

294-я московская школа. В Москве я пошел в 4-й класс, не пропустив, как мои сверстники, из-за военных действий под Москвой год-два. Но не в 271-ю, где тогда был госпиталь, а в 294-ю. В войну в городских школах ввели раздельное обучение. Мальчики в нашей школе занимали 3 и 4 этажи, а девочки – второй. Мы их почти не видели - у них был отдельный вход и, кажется, только начальные классы, а вскоре их вообще перевели в другую школу. В деревне я привык к окающему уральскому говору и одет был так себе, и меня, умственно отсталую деревенщину, отвели в 4-Б, как более слабый. Но в Шилове учитель был не хуже московских, и ученики тоже не тупые были. Отличница Варя Грачева была всегда хорошо одета, даже белый кружевной воротничок носила. Женька Лешаков с Сысковских мельниц одет был кое-как, но учился сильно, особенно по арифметике. У двоюродных сестер Третьяковых с торфяников не было больших талантов, но они были очень старательные и тоже учились хорошо. Была еще одна интересная деревенская пара: сестры Мезеновы (в деревне две трети жителей были Мезеновы) – одной было 12 лет (во втором-то классе), а другой – 7. Это их родители из экономии, не знаю чего, держали старшую сестру дома до тех пор, пока не подросла младшая. Как ее приняли в 1-й класс шестилеткой, когда приемным возрастом было 8 лет, не знаю. Но маленькая училась лучше старшей, хотя ее голова еле над столом парты выглядывала. Говорила она тихеньким хрипловатым баском, а губа под носом у нее всегда была красной, оттого что она постоянно ее вытирала, а заменявшая платок тряпочка была не самой мягкой и не самой чистой. Вообще-то большинство учеников, кроме разве Вари Грачевой, одеты были бедно. В московской школе я по случаю сразу стал своим. Директриса устроила мне проверку знаний, потом отвела в класс и посадила на первую парту. Почему она была свободной, выяснилось тут же. Как только директриса вышла, на меня обрушился град бумажных пулек, выпускаемых со всех парт из резинок, надеваемых на два пальца. Сила этих боеприпасов была иногда весьма чувствительной, особенно если это были наполовину сломанные спички. Но я мгновенно достал свое личное оружие, да не резинку на два пальца, а почти рогатку с рогулькой из толстой проволоки, и, развернувшись назад, открыл беглый огонь по всем азимутам. Что и было встречено восторгом всего класса. Все это происходило на глазах учительницы арифметики Анны Акимовны, которая на это не обращала никакого внимания. Она с классом явно не справлялась и была, пожалуй, единственной посредственной учительницей в школе. Класс учился слабо, и я в нем был сам по себе. Я тогда читал все, что попадалось под руку, и вскоре прочитал все обтрепанные учебники, которые мне выдали еще в деревне. И теперь заранее знал, что будет на уроках. Так «айдатик», то есть я, к удивлению всех вышел, если не в отличники, им я не был ни разу, но в надежно хорошие ученики. Позже с учебниками было очень плохо, их приходилось покупать на стихийном базаре около цирка на Цветном бульваре, и они не всегда были теми, по которым учились. Так у меня появилась практика самостоятельной работы. К концу 7-го класса, который тогда завершал «неполное среднее образование» и давал право поступать в техникум, что я и сделал, я перечитал всю школьную и немалую и очень хорошую местную общедоступную библиотеку, где мне стали выдавать даже книги с дореволюционной орфографией и очень интересные подшивки журнала «Вокруг света» 20-х годов. Все это, несмотря на обязанность «отоваривать» карточки на всю семью.

Тогда во всех классах, начиная с четвертого, ежегодно были весенние экзамены. Я их сдал хорошо, может быть даже на одни пятерки, не как большинство учеников 4-Б, который почти полностью оставили учиться еще на два летних месяца, чтобы повторить экзамен осенью. А меня в числе семи успешных учеников перевели в 5-А. Учителя на этой окраине Москвы были очень хорошие, но строгие, двойки или, как их тогда называли, неуды ставили безжалостно, и никакие протесты родителей не помогали. Да и не до того родителям было.

Варвара Федоровна (русский язык и литература, 5-й класс) - уже пожилая, но очень энергичная. На ее уроках в нашем классе, явно не похожем на классы института благородных девиц, была хорошая дисциплина, хотя Варвара Федоровна была сама доброта.

О тогдашней жизни школы. Не помню, за какие провинности, но однажды весь наш класс заперли в классном помещении. Может быть, и провинностей-то никаких не было, просто дальше был пустой урок, а потому, кабы чего не вышло, нам и придумали какую-то наказуемую шалость, благо к чему придраться всегда было больше, чем достаточно. Была уже ранняя весна, и весь наш класс сбежал из запертой классной комнаты с третьего этажа через окно. Правда, почти под его окнами был козырек школьного подъезда, но даже по водосточной трубе это бегство было не самым простым. В классе остался только Сережа Рогачев, он всегда был в стороне от подобных мероприятий. У дирекции школы хватило ума сделать вид, что будто ничего и не было, подумаешь - через окно! Не через печную же трубу, если бы она была! А подними она скандал, да стань это известно… мало ли кому, тем же родителям! Ну, и мы тоже об этом особо не распространялись. Даже Сережа Рогачев.

Варвара Федоровна жила километрах в двух от школы в деревенском домике на берегу нижнего останкинского пруда. Не того, что напротив Шереметьевского дворца, а того, что прежде был на месте нынешней улицы Королева недалеко от музея Королева примерно на полпути от дворца до обелиска и аллеи космонавтов. Бывало, она приглашала учеников к себе домой пить чай из красивых чашек с сине-голубым рисунком. Так мы получали, так сказать, светское воспитание. Что-то я не слышал, чтобы такое встречалось сейчас, да и в более поздние советские годы тоже. Варвара Федоровна хорошо объясняла грамматику и читала нам Пушкина, Тютчева, Никитина, Кольцова. Домой она ходила мимо нашего дома и часто, увидев бабушку во дворе, присаживалась к ней на скамеечку, и они подолгу о чем-то судачили. Бабушку в школе знали хорошо, она ходила на все родительские собрания, поскольку мама дома почти не бывала, одна дорога на работу на Ильинке занимала у нее почти два часа в один конец на трамвае. Как и у меня до магазина на Серпуховке, где были «прикреплены» наши продуктовые карточки. Хлебный магазин был вблизи, и я ежедневно, отстояв в очереди, приносил 1 килограмм 450 граммов хлеба. И оказывается учительница Варвара Федоровна, с дореволюционным еще образованием, и моя почти неграмотная бабушка находили что-то общее для своих бесед. Жаль, что их содержание осталось для меня неизвестным.

Математичка Евгения Яковлевна, по прозвищу Евглена зеленая за то, что она приходила в школу в разных, но всегда зеленого цвета кофточках, кроме уроков вела дополнительные занятия, на которых показывала не предусмотренные программой решения школьных задач. Одно из них я как-то применил на контрольной и получил двойку. По моей претензии Евгения Яковлевна посмотрела работу еще раз и исправила оценку. Еще на них она рассказывала о методах математической софистики, о том, как, сделав некорректное допущение в начале, можно получить совершенно абсурдный результат. Что тогдашних учителей, да еще во времена, когда много времени у людей, и у детей тоже, отнимали заботы о хлебе насущном, заставляло заниматься еще и внешкольной работой? Вряд ли тогда им за это дополнительно платили, непременное условие нынешних демократов. Конечно, скажет современный убежденный либераст, их это делать заставляли! Но заставить можно давать дополнительные часы, но нельзя заставить, чтобы они были интересными. А они были интересными! А, может быть, это было потому, что у них было русское мышление! В том числе у Евглены, дополнительные занятия которой мне нравились больше всего. Которая, как кажется, была еврейкой. Впрочем, мы тогда на это не обращали никакого внимания.

Другое дело - учительница истории Мария Павловна Чувашова. Мы ее звали Мапа, хотя с творчеством Чехова были знакомы еще мало. В Москву она попала из блокадного Ленинграда, еле выскочив из него, в чем была. Наш 5-й класс «А» 294 мужской неполной средней школы собрал к 8-му марта 1945 года (еще шла война) деньги и с помощью дирекции и парторга школы, учительницы географии Анны Михайловны, достал ордер на пальто с простеньким меховым воротником. Деньги были небольшие, а ордер – это было очень трудно. Это нашу инициативу мы вместе с Анной Михайловной держали в страшном секрете. Когда же мы преподнесли пальто Мапе, с нею, ходившей в морозы и слякоть в стоптанных коричневых парусиновых туфлях «Скороход», случилась истерика. И мы не знали, что в таких случаях надо делать. Жизнь у Мапы, как я теперь понимаю, была ужасной, но она ни на что не жаловалась. Разве можно было сравнить ее внешний вид с Евгленой или ботаничкой Линой Васильевной, глядя на которых, она, совсем не старая женщина, должна была очень страдать! Видимо единственной ее отрадой была история древнего мира, о котором она рассказывала нам много больше, чем это было в учебниках. Возможно, поэтому я и теперь историю люблю не меньше, чем Русский язык. Древний Рим, Гракхи, Марк Красс, Спартак, Гай Порций Катон, пунические войны - подробное описание жизни Великой империи. Очень увлекательно, но… как книжка без начала и конца. И возникало много детских вопросов относительно шкалы исторических событий. Например, почему оружие воинов во время троянской войны, например, у Ахилла, так красочно описанное Гомером, было лучше, чем у средневековых рыцарей две тысячи лет спустя. И как это слепой Гомер так подробно описал все мельчайшие подробности щита Ахилла. Но это очень интересная, но уже совсем другая и очень большая тема, которой я нет-нет, да занимаюсь сейчас. Наверное, моему увлечению историей помогал и упомянутый выше «Всемiрный телескопъ». На опросах у Мапы был такой бедлам, что писать о нем было бы в высшей степени непедагогично по отношению к возможным юным читателям. Но, когда она начинала повествовательную часть урока, все менялось. Еще не успокоившимся ученикам при единодушной поддержке класса иной раз доставалось «тряпкой (для стирания с доски) по физии» от великовозрастных учеников, а то и от нее самой.

Учительница географии, Анна Михайловна, была строгой и хмурой, но справедливой, как и положено парторгу, и не жесткой. Школьные и родительские конфликты она улаживала тихо, без шума. Но уроки у нее тоже были хмурые, и географию я полюбил как-то сам по себе, особенно разные карты. Вы знаете, где находится мыс Гвардафуй? Вот то-то.

Учительница ботаники и зоологии Лина Васильевна была крупной, но изящной и обходительной женщиной, и от нее всегда едва заметно пахло духами. Меня мало интересовали тычинки, пестики и органы пищеварения тараканов и дождевых червей, но у ребят Лина Васильевна пользовалась доверием, мы знали, где она живет, и порою заходили к ней с житейскими делами, даже расставшись со школой.

Химию мы начали изучать в шестом классе, учительница химии была, наверное, неплохая, но какая-то скучная, я и имени ее не запомнил. Как и имени учительницы по физике. А в седьмом классе ее сменил Мирон Лаврентьевич, уже очень пожилой учитель. У него была привычка описания химических опытов начинать словами: «Возьмем стеклянный сосуд…», которые он произносил своим окающим говором с какой-то особей интонацией. Вскоре эту его традиционную фразу весь класс стал вполголоса хором заканчивать: «со-су-у-д». Впрочем, на это он ничуть не обращал внимания. Кроме того, он тоже проводил очень интересные дополнительные занятия в нашем очень хорошо оборудованном, как кажется, его усилиями химическом кабинете, которого до него просто не было. Эти занятия затягивались до достаточно позднего вечера, так что он иногда начинал задавать риторические вопросы: «У Вас есть дома мама? Привет маме!» А мы никак его намеков не понимали и все о чем-то продолжали расспрашивать.

Классной руководительницей в 5 и 6 классе была уже пожилая немка Дина Тимофеевна. Спокойная и заботливая, она дружила с учениками, но и не подделывалась под них. Она хорошо знала язык и умела его преподавать. В 7-м классе ее сменила Дина Иосифовна Гутнер, тоже немка, которая только что закончила ВУЗ. Она тоже хорошо знала немецкий и, как оказалось, еще и идиш. В классе у нас было двое Смирновых. Один из них, по прозвищу Одилла, был великовозрастным, а по виду совсем взрослым. К ее уроку он сгонял кого-нибудь с первой парты и, вольно усевшись, смотрел на нее так, что она краснела и начинала сбиваться. Нам она нравилась, но как классный руководитель она проигрывала предшественнице.

Но, конечно, особо популярен был учитель русского языка и литературы Виталий Филиппович (6-й класс). Офицер-танкист в звании капитана, он горел в танке, и все лицо у него было в шрамах. В школу он ходил в офицерском кителе, возможно, другой одежды у него и не было. Это был великолепный учитель. Так, как он преподавал, я никогда нигде больше не видел, но любой человек, не обремененный минпросовскими правилами, мог бы сказать, что это было очень эффектно и эффективно. Его уроки были интересными и веселыми. Он всегда находил смешное в наших письменных изложениях и устных ответах. Особое оживление возникало, когда он вызывал: «Барковский, к доске!»

Барковский не был двоечником, но его ответы явно не отличались точностью. Он, скорее всего, без обид принял игру Виталия Филипповича и, обладая природным украинским юмором, даже ему подыгрывал. В конечном итоге все мы много более успешно усваивали изучаемый материал.

- Скажите, Барковский, чем выражается подлежащее?

- Подлежащее выражается... Выражается…

Тут у него что-то заело, и дальше продвинуться он никак не мог. Тогда Виталий Филиппович предложил такой вариант:

- Скажите прямо, что подлежащее гоняет банку и выражается русским матом. Этот вариант класс принял с восторгом. Гонять консервную банку было тогда распространенным занятием по той простой причине, что она заменяла нам футбольный мяч.

Все правила грамматики, по мере их изучения, в краткой форме изображались на плакатах, сделанных из кусков обоев, черной и синей тушью - другой у нас не было. Эти плакаты по его поручению дома рисовал я вместе с соседом по парте Витькой Голубевым. В классе ряд этих плакатов окружал по стенам весь класс, и их не снимали даже во время контрольных. Однажды до нас дошло, что Виталий Филиппович отстоял их присутствие во время городской контрольной. Наркомпросовские классные дамы, как могли, противились: «Ведь они же будут на них смотреть!» - «Вот и хорошо, лучше запомнят!» Вот так: одни заботились о результатах обучения, а другие - как бы кого-то в чем-то «уличить». Но разве боевого капитана танковых войск они могли чем-то запугать? Не могу сказать с полной уверенностью, но все же они, скорее всего, «съели» его тихой сапой, еще одним непременным свойством таких чиновников, потому что на следующий год Виталия Филипповича в школе не было. Говорили, что он спился. Тогда со многими фронтовиками, которые не находили себя в мирной жизни, так бывало. Я и сам летом видел его в компании алкашей в изрядном подпитии. Но он-то в школьной жизни себя нашел, да еще как! Видеть, как весь класс не просто «проходит» школьную программу, а живет его уроком – это большая редкость даже у очень хороших учителей. К тому же на его уроках мы, ученики, которые в те годы были уже весьма бывалыми людьми, за целый год ни разу не заподозрили, что он хоть пробку понюхал.

Однажды по теме «Литературный портрет» Виталий Филиппович задал сочинение на дом. У меня к тому времени уже сложилось представление, что это такое, поскольку я прочитал даже почти всё собрание сочинений Горького, кроме, кажется, «Жизни Клима Самгина». Этим сочинением я занимался много, и оно у меня получилась раза в три толще самой толстой работы одноклассников. Я не стал что-то придумывать, а взять за прообраз моего дядю, как вполне реального и хорошо знакомого мне человека, его внешность, поведение и привычки.

И вот Виталий Филиппович принес проверенные сочинения. Он зачитывал фамилии и оценки и делал краткие замечания. До меня очередь все не доходила. Наконец, он объявил, что предлагает, чтобы одно сочинение зачитал его автор. Мое сердце дрогнуло, но он вызвал Муню Шварцмана. Тот бодро зачитал свое произведение. Муня был хорошим учеником, кажется, даже отличником, и за это сочинение получил пятерку за грамотность, но за содержание почему-то меньше, наверное, четыре. Я мысленно сравнивал сочинение Муни со своим, и выходило не в мою пользу. Мунин герой был настоящим героем войны, тогда, а это был 46-й год, темы войны были главной частью нашей жизни. А моим героем был обычный человек, даже недостатки у него были какие-то незначительные. Правда, конец сочинения Муни мне не понравился. Что-то там перед строем сказал командир, и мунин герой сделал шаг вперед и пошел делать что-то очень героическое. А это было, по-моему, уже рассказом, а не литературным портретом.

Виталий Филиппович не стал разбирать его творение и взял в руки последнюю неказистую тетрадку, с тетрадями тогда было неважно. - За это сочинение я поставил тройку, - сказал он.

Я понял, что наступил час моего позора - это было мое сочинение. Наверное, учитель специально выбрал самое лучшее и самое плохое сочинения, чтобы в свойственной ему ироничной манере сравнить их.

И вот у учительского стола я, заикаясь и краснея, читаю свое сочинение. С трудом дополз до конца и увидел, что за содержание стоит пять. В полном недоумении я добрался до своей парты и стал слушать разбор наших сочинений. Удивительно, но главная критика Виталия Филипповича относилась именно на конец муниной работы, который и мне не понравился. Виталий Филиппович даже высказался в том духе, что Муня зря поддался нажиму родителей, которые, де, и заставили его так написать. А так, мол, это сочинение хорошее, хотя заданная тема раскрыта не полностью.

Потом он раскрыл мою тетрадку. Он помолчал, потом заметил, что ошибок в сочинении мало, но написано оно грязно. Затем начал рассуждать, что такое литературный портрет, подкрепляя свои слова ссылками на мою работу. Так я получил сигнал, что у меня есть литературные способности, но к нему не прислушался. Я не жалею об этом, моя жизнь и без того была интересной. Но вспоминаю.

Недавно я попал в те места, где был наш дом. Я не нашел, где он стоял, там теперь совсем другая планировка улиц. Но обе мои школы стоят. Только в 294-й теперь финансово-экономический институт, а 271-я – по-прежнему школа под тем же номером. Было лето, в школе почти никого не было, и на меня никто не обратил внимания. На 2-м этаже у дверей одного класса что-то меня остановило. Да, он как раз посредине коридора, это мой класс. Жаль, что меня никто не остановил, а то бы я спросил, не нужен ли им для музея школы экспонат, памятник старины, ученик первого класса в 1940-м году.

Шереметьевский дворец. Во времена моего детства, до войны и после, он, или иначе Музей творчества крепостных, был культурным центром Останкина. Рядом был трамвайный круг, конечная остановка трамваев 39-го и 17-го маршрутов. Это место так и называли - Круг. Именно здесь была и столовая, где я получал обеды УДП. Еще до войны, когда мне было лет семь, бабушка иногда посылала меня в магазин «на Круг». Так и говорили: «Пошли на Круг», или «Мясо я на Кругу брала». Когда круг моих интересов стал пошире, мы ходили «на Круг», значит, в Останкинский парк гулять. На Кругу - это почти как «в центре», почти как «в городе», почти как «в Москве».

Позади дворца - огромный парк, он и потом, когда я ходил туда гулять уже со своими детьми, не казался мне маленьким. Пруд перед дворцом стал прямоугольным только после окончания строительства телецентра, а до того он был неправильной округлой формы. Через пруд протекала речка, которая ниже образовывала еще один пруд, в шестидесятых годах засыпанный. А зря, он хорошо украсил бы этот район новой застройки. В те годы с нашей его стороны проходила улица вполне деревенских домов, в одном из которых и жила Варвара Федоровна. Оба пруда были проточными, и туда ходило купаться местное население.

В Останкино ходила легенда, что верхний пруд возник при особых обстоятельствах. Прежде здесь тоже была дубрава, часть той, что вправо уходила к теперешней пригородной железнодорожной станции Останкино, а в сторону дворца сливалась с дубравой, что позади него. И вот, когда у тогдашнего очередного владельца Останкина гостила императрица Екатерина, тот решил сделать ей сюрприз. После то ли обеда, то ли завтрака он пригласил императрицу выйти на балкон дворца, а когда это произошло, взмахнул платком, и шереметевские крепостные дернули за веревки и огромные дубы, заранее подпиленные, одновременно упали, и перед гостями Шереметевского дворца возникло озеро с плавающими лебедями. Так это было или иначе, но этот пруд явно был архитектурно связан с дворцом, но еще служил и разным бытовым нуждам. Уже на моей памяти в нижнем его конце был бревенчатый водосброс, за которым в берегах заметно ниже уровня пруда протекал ручеек ко второму пруду.

Левее дворца вдаль уходила обсаженная тополями дорога в Марьину Рощу, теперь Ново-Московская улица. Сейчас все старые дуплистые деревья уже упали, кое-где вместо них без какой-либо системы посажены новые, а во времена моего детства они стояли почти все. Одно из них запоминалось тем, что было сильно наклонено к дороге, которая летом мелькающей солнечными зайчиками затененностью напоминала южнорусские города.

В 60-тых годах в ленинградском Эрмитаже была большая пушкинская выставка – картины, книги, рисунки. Там была выставлена и большая коллекция известного пианиста и большого знатока русской культуры Гольденвейзера, на книгах и рукописях которой были автографы Пушкина, его изображения, или это были подлинные художественные предметы времен Пушкина. В тот день экскурсоводом по этой экспозиции был высокий сутулый худой старик-еврей - сам ее владелец. Глуховатым голосом он по-домашнему просто, не торопясь, рассказывал об этих выставленных здесь простых домашних предметах. Гольденвейзер! Тот, который был хорошо знаком со Львом Толстым, бывал у него в Ясной Поляне и в московской квартире, играл ему. Толстой же родился еще при жизни Пушкина, а вот я слушал Гольденвейзера. Это была почти мистическая ситуация. Казалось, Гольденвейзер сам жил среди этих предметов и может о них рассказать в десять раз больше. И это так и было.

Я опоздал к началу его рассказа, и после его окончания решил подождать повторения. Гольденвейзер ушел в малюсенькую комнатушку, в которой уборщица хранила свои ведра и швабры. Через полуоткрытую дверь было видно, как он устало сидел там, курил и тихо беседовал с этой уборщицей. Его рассказ я прослушал еще дважды, терпеливо ожидая начала следующего, и каждый раз это был совсем другой рассказ. И еще подробные ответы на вопросы. Выставка была многолюдной, но тихой, люди, попав на нее, сразу начинали говорить шепотом, она не била в глаза окололитературными презентациями «творческого» охлоса в лице разных жванецких и рязановых.

А на соседнем стенде среди прочих экспонатов была картина одного из братьев Чернецовых, изображавшая пейзаж перед Останкинским дворцом - овальный цветник, дубрава позади пруда и уходящая вдаль аллея недавно посаженных прутиков-топольков. И о чудо! Один из них - тот самый, наклоненный в сторону глинистой изъезженной телегами дороги, в том же самом месте. Петля времени замкнулась. Шереметьевский дворец строил Николай Петрович Шереметев, внук Бориса Петровича Шереметева, генерала, героя Лифляндских войн времен Петра и Елизаветы, который, будучи уже за семьдесят, бил челом Елизавете отпустить его со службы для поправки пришедшего в упадок именьишка, но отпущен не был. Дворяне тогда были на царевой службе от рождения до смерти. На Колхозной, ныне Сухаревской, площади находится еще один «шереметевский объект», построенный Петром Николаевичем Шереметевым как странноприемный дом, то есть дом для приема странников с госпиталем, впоследствии он стал тем самым госпиталем Склифосовского.

В одной трамвайной остановке от Круга был небольшой Пушкинский колхозный рынок, куда бабушка еще до войны часто брала меня с собой. Продукты тогда и в центральном павильоне, но особенно в расположенных рядом колхозных палатках, были дешевле, чем в магазинах. А если ехать на трамвае дальше, то на перекрестке с Ярославским шоссе попадаешь в село Алексеевское. Или просто в «Село».

- Ты где был?

- Да, в Село ходил.

Там было тоже несколько продовольственных магазинов, и, по-видимому, они были чем-то более привлекательны, чем «на Кругу» или близлежащий к нам «Новый магазин», напротив которого и была моя 294-я школа. Поскольку «в Село» иной раз мои домашние ходили прямо от дома. А конец нашей улицы упирался в изумительную сосновую рощу, тянувшуюся до самого Села. В ней все было как в настоящем сосновом лесу, а сами сосны были такие толстые, что сомнительно, чтобы даже взрослый человек мог обхватить такое дерево. И почва под деревьями была покрыта толстенным слоем опавшей золотистой хвои без признаков какой-либо травы. Такой же сосновый лес был и около нашего дома эвакуированных в Шилово.

А уже много позднее такой лес мне встретился около Припяти, то есть Чернобыльской атомной станции. Там даже полустанок перед железнодорожной станцией Янов, как прежде называлась Припять, и остатки которого в виде вполне дореволюционном были его дальней от АЭС окраиной, назывался «Толстый лес». Так у меня и сложилось какое-то религиозное отношение к сосновому лесу, не случайно о них говорят, что они созданы, чтобы в них молиться. А эта роща во время войны оказалась вырубленной на укрепления, поскольку именно с нашей стороны немцы ближе всего подошли к Москве. Они двигались вдоль Октябрьской железной дороги, на какие-то часы их танки вырвались даже в Химки, и их от Москвы, ее пригорода Химки-Ховрино, отделял только канал Москва-Волга.

После войны какое-то время еще оставалось несколько одиноких, а потому казавшихся высоченными сосен на территории так называемого клуба имени Калинина. Это была небольшая парковая территория со зданием летнего кинотеатра, куда мы и ходили смотреть кино в послевоенные годы. Потом оно сгорело, возможно, и случайно, а на его месте, за высоким зеленым забором была выстроена какая-то секретная дача. Кто там жил, мы тогда не знали, но теперь в нем размещается музей Сергея Павловича Королева.

Сейчас станция метро, которая несколько раз уже меняла свое название стала называться Алексеевской. Так ее наименовали нынешние демократы, которые не только врут во всем, но и очень тупы. Если уж им так понадобилась станция метро Алексеевская, то так следовало назвать станцию ВДНХ, она стоит как раз на том самом месте, где было село Алексеевское, когда-то принадлежавшее царю Алексею Михайловичу. А эту станцию следовало бы назвать Крестовской. Поскольку совсем рядом, перед Рижским мостом, стояли две огромные водонапорные Крестовские башни темно-красного кирпича. Они были частью построенного при Екатерине водопровода, который начинался в Мытищах. А недалеко от прежнего села Алексеевского, по ту сторону Ярославского тогда шоссе, и сейчас остался Миллионный мост-водовод. А кончался этот водопровод двумя бассейнами для разбора воды – на Лубянской площади и на площади Революции.

Марьина Роща. По преданию, которое во времена моего детства в Останкино, казалось, знал каждый, эту, теперь уже отсутствующую тополевую аллею вдоль нынешней Ново-Московской улицы посадил один из владельцев дворца. Она должна была создавать живописную романтическую обстановку при прогулках графа со своей возлюбленной Марьей от дворца до ее дома, который стоял в другой дубраве, с другого конца аллеи. В общем, в Марьиной Роще.

Для нас же Марьина Роща в школьные годы была ближним мальчишеским государством, отношения с которым не всегда были простыми. Граница проходила по бывшей тогда насыпи железнодорожной ветки к заводу «Калибр». Под мостом этой насыпи Ново-Московская улица переходила в Шереметьевскую. С этой стороны насыпи была керосинная лавка, с той - хлебозавод-автомат. Во время войны ходили слухи, что кому-то удалось проникнуть на хлебозавод через забор и добыть буханку хлеба или банку американского машинного масла, которым якобы смазывали хлебные формы. Правда, это или нет, но корочки буханок черного хлеба тогда порой действительно слегка отдавали керосином. Возможно, это были только слухи, но чего только не бывает в стране за железнодорожной насыпью, попадая в которую, мы чувствовали себя, как матросы капитана Кука, высадившиеся на неизвестном острове. Эти экспедиции была небезопасны, но, стоило только раздастся крику «Наших бьют!», как со всех сторон сбегались останкинские мальчишки выручать своего. Преимущество чаще оказывалось на нашей стороне, потому что школа № 294, в которой они учились, была недалеко.

Вдоль насыпи с нашей стороны текла речка Копытовка, теперь на этом месте проходит Звездный бульвар. По обе стороны речки были угодья колхоза имени Сталина. На них выращивались овощи и цветы, а во время войны тут была резервная линия обороны, и стояли ряды сваренных из рельсов ежей. Около ежей в земляных капонирах стояли батареи зениток, а рядом в землянках жили солдаты. Зенитки эти стояли несколько лет и после войны, и во время учений оттуда доносилось: «Первое орудие!», «Второе орудие!»…

Вода в Копытовке была иссиня черной и благоухала туалетными ароматами, поскольку где-то выше по течению находилась парфюмерная фабрика «Свобода». Году в сорок пятом мы с Витькой Голубевым увидели примотанную к кусту торчащую из воды проволоку и потянули за нее. Вытащили из-под воды обмотанный промасленными тряпками шмайссер. Будучи в эвакуации, я не пропустил на одного года обучения, а Виктор год пропустил, и по праву старшинства завладел автоматом, в рожке которого было три патрона. После семилетки наши пути с Витькой разошлись, и, хотя я иной раз и встречал его, что сталось со шмайссером, не знаю.

«Место встречи изменить нельзя». Кому-то - это занимательный детектив, а для меня – реальная жизнь. В фильме с удивительной точностью показаны события, люди, их привычки, одежда, жаргон и много-много других бытовых мелочей послевоенных лет. Жеглов, Шарапов (несколько менее), милицейский фотограф в тюбетейке и бобочке с кокеткой - герои почти документальной внешности. «В натуре», как тогда говорили. И «Черная кошка» была. Возможно, на нее списывали многие бандитские преступления, но была и она. На нас, мальчишек, ее «подвиги» не распространялись, и даже зимой сорок третьего года мы свободно разгуливали по Останкино даже по ночам, А когда еще вырубать топором из-под снега и льда нижнюю часть оставшегося забора - для печки? Во всяком случае, солдаты с автоматами на каждом углу, как в нынешней демократической Москве, не стояли. И наручников и резиновых дубинок у милиционеров не было, это считалось оскорбительным для народа. Появились они уже с приходом демократии, как один из ее непременных спутников. Я помню только патрули на вокзалах, да и то без оружия, по крайней мере, видного снаружи. И события, изображенные в фильме, как происходящие в Марьиной роще, выглядят очень правдиво.

В пионерлагери я ездил в 44, 45 и 46 годах. Они были от Бадаевского пивзавода, потому что мама тогда работала в ЦК профсоюза пивоваренной и крахмалопаточной промышленности. В лагерях было всего три отряда: первый - старших мальчиков, второй – старших девочек и третий – младшие девочки и мальчики, все вместе. Для лагерей снимали дачи в Ильинке или в Салтыковке, по даче на отряд. До дач добирались на электричке. Однажды на платформе в Ильинке оказалось, что на противоположной платформе шел сильнейший ливень, а на нашей было совершенно сухо, граница дождя пролегала ровно посредине между платформами и оставалась неизменной минут 20, пока дождь не кончился. А мы стояли и ждали, поскольку идти надо было как раз на ту сторону.

Одна из дач в тот раз была центральной, возможно, там проживал только персонал, но, кажется, и младший отряд тоже. В каждом отряде было по три звена. Я был в первом отряде, но не в старшем звене. В старших звеньях были 14-15-летние ребята и девочки, и между ними уже было ухаживание, очень милое и рыцарское, причем оно совсем не скрывалось. Например, на традиционном карнавале, к которому долго готовились, и который продолжался целый день, был такой пародийный номер. Кто-то из ребят, изображая Ленского, пел: «О, Митя, я скрывать не стану, Козлову я люблю Татьяну…» И вот что интересно, это были дети, родители которых в большинстве работали на Бадаевском пивзаводе. А это - Дорогомилово, Извозные (теперь Студенческие) улицы – известная на всю тогдашнюю Москву «дорогомировская шпана», среди которой был силен и воровской жаргон и воровская романтика, все это уживалось вместе и было пронизано очень рыцарскими понятиями чести. И в отношении к девочкам, и, например, в драках. «Стыкаться», как тогда говорили, что тоже бывало.

Вечерами на центральной даче, как кажется, каждый вечер, бывали танцы. Мы, более младшие, не танцевали, хотя и хотелось – не умели и стеснялись. Тем более с девочками. А друг с другом считалось очень неприличным и презираемым. Девочки, конечно же, танцевали друг с другом, и младшие тоже. Пластинки были очень «забойные» джазовые: «Барон фон дер Пшик», «Сильва-фокс», «Танго-Сильва» Утесова, мелодии из «Серенады Солнечной долины» Гленна Миллера. У одной из старших девочек, уже вполне девушки, был красивый грудной голос, и она с удовольствием пела, а все очень любили ее слушать. Более всего тоже из «Серенады» - она тогда была очень модна – по-русски и по-английски. В ее привлекательным пении чувствовалось уже какие-то еще не очень понятные девичьи волнения: «Почему, как в мае, сердце замирает…» А один из старших ребят очень хорошо умел изображать эти джазовые мелодии, имитируя солирующие инструмента: где трубу, где ударник, да так ловко, что эта имитация была тоже своеобразным музыкальным номером.

В другой раз столовая размещалась в недостроенной даче, где был пол, стены с широченными, как у веранды, незастекленными проемами окон и шиферная крыша без потолка. А временная фанерная кухня с дровяной кирпичной печью находилась метрах в тридцати от столовой, и на ней работала одна повариха и ее помощница. Суп и кашу они носили из кухни в больших баках. Как-то раз мы были уже в столовой, съели обеденный суп, а кашу нам, как сейчас помню, это была овсянка, еще не принесли, как начался сильнейший ливень. Поэтому и случилась задержка с доставкой каши. Спустя некоторое время мы, не то чтобы от возмущения, а скорее из баловства стали стучать ложками по столу. Повариха с помощницей и сами чувствовали из-за задержки неловкость и, закрыв бак какими-то полотенцами от потоков низвергавшейся воды, побежали с совсем не легоньким баком через отделявшее кухню от нас пространство. И вдруг… Вдруг в столовую влетела шаровая молния. Она была величиною примерно в два кулака и стала кружиться по столовой в той ее четверти, где никто не сидел, а стояли столы с чистой и грязной посудой и разным другим обеденным инвентарем. Потом она, не торопясь, взлетела под самую крышу все в том же углу и вдруг со страшным грохотом взорвалась. Четверть шиферной крыши обрушилась на стоявшие там стопки наших тарелок, но из ребят никто ни в малейшей степени не пострадал, хотя малыши от страха и заплакали.

Но случилось и еще одно огорчительное событие. В момент взрыва наши кухонные кормилицы находились примерно на полпути до столовой. Они с перепугу грохнулись наземь и опрокинули бак с кашей. Половина каши оказалась на земле, и оставшуюся пришлось разбавить потом кипятком, чтобы всем хватило. Тарелок оказался некоторый запас, находившийся в шкафу с затворенными дверцами, и они не пострадали. Кстати, в это совсем небогатое послевоенное время наша импровизированная столовая находилась на неогороженном дачном участке, разная посуда оставалась там в том числе на ночь в стопках прямо на столах или в незапираемых шкафах. Не знаю, возможно ли это было бы в нынешнее демократическое время. Сперли бы все.

Обслуживающий персонал был минимальный, и многое мы делали самодеятельно. Дежурство по лагерю по очереди выполняли звенья двух первых отрядов. Об очередном дежурном звене торжественно объявлялось на вечерней линейке при определенной церемонии с пионерскими салютами и словами «Лагерь сдан!» - «Лагерь принят!» Дежурство по кухне освобождало это звено от «тихого часа», но оно чистило картошку, мыло посуду и выполняло роль официантов. Все это происходило без какого-то вмешательства старших. Кроме прочего двое из этого звена должны были предпринять путешествие километров за пять на молочную базу, с 36-литровым бидоном для молока. Для этого двум пионерам надо было подняться часов в пять утра. И мы, 11-12 мальчишки заполняли какие-то накладные, выбирали, что взять, молоко, сметану, творог или сливки, причем выбор не всегда был свободным и существовал сложный пересчет количество молока в количество, например, творога, а потом они вдвоем перли этот бидон до лагеря. Такое дежурство было не только интересно, но и воспитывало самостоятельность, которой у нас в военные годы, правда, и так хватало. Дежурные чувствовали важность своей роли и, не бравируя, тем не менее, держались независимо. Например, как-то один из дежурных по прозвищу Зюзя, потому что его фамилия была Зюзин, неся поднос с тарелками каши, решительно предложил нашему вожатому: «Арон, отдзыньте, пожалуйста, на три лаптя!» Арон нисколько не обиделся, понимая свою неловкость: из-за фронтового ранения одна нога у него не гнулась в колене, и он ходил с палочкой.

«Физкультурники» в лагерь, скорее всего, приезжали просто отдыхать, хорошо бы и от нас. Никакого тренерского опыта, кроме постоянно висевшего на шее секундомера, у них не было. А спортом мы в большинстве занимались самостоятельно: устраивали футбольное поле и подобие спортплощадки под руководством отрядных вожатых по «разнарядке» звеньев, наподобие той, что описана в «Педагогической поэме» у Макаренко. При этом за выполнение работы отвечал звеньевой, а вожатый периодически обходил свои три звена, находившиеся в разных местах. Сразу после приезда мы начинали делать лагерную линейку в виде треугольника по числу отрядов. На всех работах ребята соревновались в применении разной фантазии. Например, для линейки и разных дорожек требовалось много песка. Хороший желтый песок мы нашли невдалеке от пруда, и чтобы поднимать его до уровня дороги, была устроена «канатная дорога» длиною метров в шесть-восемь, состоявшая из веревочной передачи с колесом от старого детского велосипеда и ведра. Возможно, вручную поднимать песок было бы производительнее, но с таким «приспособлением» - интереснее. Потом в одну из ночей группа старших ребят под страшным секретом отправлялась в лес, где выбирали подходящее дерево для мачты, а заодно и для футбольных ворот. После чего мачта устанавливалась посредине треугольника пионерской линейки, и происходило торжественное поднятие флага и «открытие лагеря», на которое приезжали какие-то важные завкомовские руководители.

В футбол мы тренировались сами. Меня в команду не брали, в него играли более старшие ребята, а младшие гоняли мяч где-нибудь в сторонке. Лагерная спартакиада тоже проходила тоже без подготовки – у кого что получалось. Более младшие из старшего отряда группировались около меня, мне все время приходило в голову что-то спортивное. Например, мы сами разметили беговую дорожку на ровном и хорошо укатанном тротуаре вдоль улицы около своей дачи, и бегали там безо всякого руководства. Не на время, часов, тем более секундомеров у нас не было, а на «кто первый», но все равно было очень интересно.

Еще ходили купаться на пруд. Но более всего весь лагерь, включая персонал, любил смотреть футбол, когда наша команда «Бадаевец» играла с соседними лагерями. Почти всегда выигрывал наш лагерь, и мы этим очень гордились. Как-то Митя Киричок так старался принять ногой высокий мяч, что, к восторгу всех болельщиков, коленом разбил себе нос. Однажды наш лагерь играл даже с настоящей молодежной командой из Балашихи. Проиграли, конечно, но счет был не такой уж плохой: 1 : 3. Ответный мяч забил наш Юрка Зимин.

Бывали и шахматные турниры. Я считался хорошим игроком, и занимал вторые-третьи места. Впереди оказывались более старшие ребята, в том числе тот же Юрка Зимин. Как-то, кажется, я все же был чемпионом. Мне нравилось в пионерлагерях.

Картошка. Когда мы вернулись из эвакуации в Москву, жизнь была, конечно, трудная, особенно относительно питания. Весной 1944 маме, как и другим сотрудникам ЦК профсоюза, где она работала, выделили три сотки земли вблизи станции Планерная по Октябрьской дороге, которую мы вскопали лопатами. Наверное, это был какой-то пустырь, потому что земля там была почти без растительности и очень твердая. Потому раза три ездили туда пропалывать и окучивать картошку. Помнится, мы собрали там три мешка картошки, по мешку с сотки – не густо.

Еще мы вскопали квадратик земли под окнами, примерно 15-20 квадратных метров и тоже посадили картошку. В Останкино около многих домов были такие клочки земли, где росла картошка. А семья моего школьного приятеля Шурки Лачугина, который жил неподалеку на 3-ем Ново-Останкинском проезде была даже грядка с огурцами и помидорами. Я же с той стороны, куда выходили окна нашей кухни, проделал некий сельскохозяйственный эксперимент. Выкопал две или три ямы примерно метр на метр площадью и примерно метр глубины. Посредине ям из земли, которую собирал там, где она мне казалась получше, устроил холмики сантиметров по двадцать. На макушку холмика посадил большую целую картошку и присыпал ее землей. Когда показались зеленые росточки, я их полностью засыпал землей. И так делал до тех пор, пока мощный сочный картофельный куст не достиг поверхности земли, где еще и окучил его. Осенью из каждого такого куста я получил ведра по полтора крупной картошки. Похожим образом я обращался и с картошкой перед окнами спереди дома. То есть раза два в виде окучивания я полностью засыпал землей картофельные ростки, не обращая внимания на разные критические и насмешливые замечания соседей. Но картошка тоже получилась хорошая.

Как-то недавно прозвучало то ли по радио, то ли по телевидению очередное и бессчетное демократическое вранье (вранье), что в те годы эти всюду возникавшие огороды, беспощадно пресекали «эти страшные чекисты». И ведь вполне возможно, что кто-то этому верит.

Позднее еще несколько лет сотрудникам маминой работы выделяли под картошку участки в хмелеводческом совхозе «Калистово». Там я увидел и это очень необычное сельскохозяйственное производство сырья для пивзаводов – поля хмеля. На большом пространстве были вкопаны ряды телеграфных столбов, связанных между собой проволокой. По столбам и проволоке вился хмель. К осени очень интересно было походить среди этих кудрявых лиан, образующих длиннейшие коридоры и даже с зеленым потолком, хотя и не сплошным.

Кажется, в 1946 году весной мама читала лекции по социальному страхованию в школе для высшего партйно-профсоюзного персонала в Средней Азии, где тогда только еще создавались профсоюзы. Она рассказывала, как секретари обкомов приезжали на учебу и разбивали на площади около этой школы свои юрты. Все-таки их убеждали размещаться в гостинице, но они часто забывали номера комнат, куда их разместили. Но в сообразительности им отказать было нельзя. Один из них по очереди обходил все номера и спрашивал: «Товарищ Джамбаев здесь живет?» Или, например, при сдаче зачетов можно было услышать: «Товарищ Ленин в своей работе «Одна нога вперед, два нога назад»…

Вернулась мама, когда картошку в Калистово все уже посадили. Все же мы поехали, вскопали свой участок и посадили картошку 15 июня, большой пользы от этого не ожидая. Но лето выдалось сухое, и картошка у всех была весьма неважной. Кроме нас. К тому времени, когда она только еще взошла, пошли дожди, и только одна наша полоса была ярко-зеленой среди выгоревших посевов у других. Для хранения урожая совхоз предоставил нам свое овощехранилище, чтобы потом можно было по частям перевозить его домой. У нас урожай получился такой большой, что копать картошку мы приезжали раза три-четыре. Последний раз мы ее во многом еще с зелеными стеблями копали уже, когда пошел снег. И всю так и не докопали. Потом зимой приезжали с санками и, привязав к ним мешок, везли домой.


06.03.07, anatol

Редакционная политика Управление сайтом
Новый сайт движения! >>>