Новый сайт движения! >>>
ДВИЖЕНИЕ ЗА ВОЗРОЖДЕНИЕ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКИ
Начало ?????????? ????? ??????????? ???????? ???????????????? ??????? ???????? ??????? Контакты
12.09.07 ? ???????? ????? ????? ?? ????? ??????
10.09.07 ??????? ??????????. ?????????? ????????????
10.09.07 ???????? ????????. ??????????? ?????? ??????????? ?????????
10.09.07 ?. ???????. ?????? ??????? ???? ????????????? ?????????????
09.09.07 ?.?. ?????????, ?.?. ???????. ?????????? ???????? ????????????
09.09.07 ? ??????????? ???????????: «??????? ???????????...»
09.09.07 ?????? ??????? ???????. ????? ?????????? ?????????
08.09.07 ?.????????. ? ?????? ??????????? ?????? ?? 2020 ????
08.09.07 ????? ???????. ?????????? ? ??????-??????????? ?????? ???????????
08.09.07 ??????: ????????? «??????-????????»
07.09.07 ?????? ???????????. ??????????? ????????… ???.
07.09.07 ???????????? ??? ??????????: ????? ????? ?????????? ?????
07.09.07 ????????? ???? ??? ?????? ?? ????? ???? ????????? ?????? ?????????
06.09.07 ?????????? «?? ????????????? ???????? ? ?????? ? ?????? ?? ???? ??????»
06.09.07 ????????? ?????????? ???????????????? ??????????? ???????? «???» ? ?????????? ?? ?????? ??????? ? ??????? ??. ??? ?? ??? ?????
06.09.07 ????????? ????????? ??????? ???? ?? ?????
05.09.07 ?? ????? ??????? ? ??????????: ???????

Rambler's Top100

Наш сайт является участником Кольца Патриотических Ресурсов
Кольцо Патриотических Ресурсов

наш баннер
???????? ????????. ???? ??????

(Рассказы случайного спутника по жизни)

– Небольшое переутомление, - сказала врач. - Немного отдохнуть, и хорошо бы пройти обследование. По крайней мере, пригодится на будущее. Давайте, сделаем так…

Она куда-то позвонила, потом, помолчав и поискав что-то в бумагах, продолжала:

- Это - очень хорошая больница. Но достаточно дорогая. Поэтому летом у них недобор. А у нас есть кое-что по бюджету. Сделайте анализы, и я Вам выпишу направление…

Дней через десять я входил в палату номер 611.

- Валерий Петрович, - представился находившийся в ней второй пациент.

Больница – это клуб по интересам. У всех есть, чем поделиться. Однако при демократии люди стали бояться откровенности. Боятся непонимания, невнимания, обид. Однако дня через три мой сосед как-то вечером все же разговорился.

- Ну, что Вы по сравнению со мной? Как говорил один чеховский персонаж: «Ты, Каштанка, против меня все равно, что плотник супротив столяра!» Я - опытный кардиологический волк. С 85 года, более двадцати лет. В некотором роде уже сам себе кардиолог. Вы только начинаете этот путь, а я прошел по нему уже до середины, где и хочу задержаться подольше. А это зависит от моего и нашего общего прошлого и от будущего, в котором я предполагаю жить как можно активнее. Я, конечно, выслушиваю, что говорят врачи, но их советы принимаю, только когда мне в них все понятно. Врачи, как и все люди, бывают разные, и хорошие, и плохие. Вы и сами это знаете. Должны знать. И все мы зависим еще от нашего общего положения. Когда мы были молодыми, у нас ничего не болело, а советское здравоохранение все равно гоняло нас по разным цеховым осмотрам, и все врачи казались нам одинаковыми: скорее бы закончили этот свой ритуал.

- Я думаю, не очень хорошие врачи тоже в каких-то случаях бывают полезными.

- Только выдать бюллетень. Если это считать пользой. А так, не дай Бог. Особенно, если Вы безропотно их слушаетесь. У меня еще до инфаркта был такой случай. В районной поликлинике у нас была хорошая врач Сухолуцкая. В 80-м году ее командировали на олимпиаду, и на ее месте появился мужик, к которому я и попал, совсем некстати простудившись. Он выписал мне бюллетень и разные лекарства. Я, по своему критическому образу мыслей, спросил, что они дают. А он решительно меня оборвал: я, мол, врач, и знаю, что выписывать. Я дал слабину и послушался, но лучше мне не становилось, только хуже. К счастью, меня навестила сотрудница моей лаборатории Ира. Была у нас в советские времена такая привычка навещать больных. Безо всяких профкомов, просто так, по-русски. Я ей пожаловался, что со мной что-то неладное. И тут выяснилось, что мама Иры заведует терапевтическим отделением поликлиники, не помню номера, той, что на Неглинке. Ира тут же ей позвонила и рассказала, в чем дело. Та расспросила, что со мной, что я принимаю, и все эти лекарства приказала немедленно выбросить, а Иру послала за другими, которые тут же выписала. И объяснила, почему те надо выбросить, и что дают те, что принесет Ира. Не помню всего, но одно осталось в памяти: кашель у меня был влажный, а этот мужик выписал мне вместо отхаркивающего что-то, что его подавляет. В результате, как объяснила мне Ирина мама, я мог получить отек легких. Этот мужик потом куда-то пропал, говорили, он был откуда-то из области, и после олимпиады его отправили назад, хотя, как впоследствии мне довелось убедиться, что на периферии далеко не все врачи хуже московских. На нашем участке появилась Либочкина. И я как-то опять простыл. Пошел к ней, а не в институтскую поликлинику. Дескать, простуда – пустяк, а тут ближе. Либочкина выписала мне тетрациклин и велела принимать его не менее пяти дней. У меня были на этот счет кое-какие сомнения, потому что температура у меня была почти нормальной, но предыдущее меня еще ничему не научило. На пятый день у меня в животе сделалось такое бурление, что я думал, что взорвусь. Либочкина, правда, тут же отвела меня к гастроэнтерологу Серову. Несколько лет я его потом у нас видел. Замечательный был врач, все его хвалили. Он осмотрел меня, и я рассказал ему о тетрациклине и температуре. Он аж подпрыгнул: «У, е…», и за рот схватился. Недели две он меня лечил. Оказалось, тетрациклин уничтожил всю микрофлору моего кишечника, и ее пришлось заводить заново - колибактерин и особая диета. Но последствия до сих пор иногда сказываются. Скажете, могло быть хуже, что мне с ним повезло. Повезло. Тогда нам часто везло, потому что среди советских врачей было очень много хороших. А Вы о «маленькой пользе»…

- Теперь, может, лучше будет. Право выбора… К плохим можно не ходить. - Э, нет, лучше не будет, только хуже. Как узнать, что вино кислое, если его не попробуешь? Ведь люди не могут быть специалистами во всех областях. Когда еще человек поймет, что его лечат плохо! К тому же, какими бы ни были врачи, это клан. Они своих никогда не отдают. Даже совсем негодных. Иначе им нельзя. Это у нас неугодного при случае выживут, и никакие научные заслуги не помогут. Со мной такое тоже было, еще при советской власти… Или вот нобелевского лауреата Алферова демократы из института недавно выперли. Но это уже другая тема. А у врачей, случись что-то, сам черт не разберется, хороший это врач или плохой. В нашей поликлинике в начале демократии пробовали это «право выбора». И что? К Марии Ивановне Хильченко - огромная очередь, к некоторым другим – поменьше, а к третьим, вроде нашей Круловой, бывшей Либочкиной – пустота. И все это прекратили. Опять строго по участкам. И люди месяцами ждали, когда «свой» врач будет отсутствовать, чтобы записаться к Хильченко. Но теперь у нас траур, в этом феврале Мария Ивановна умерла. В пятницу принимала больных, а в субботу померла. Семидесяти одного года.

- Всё же должно всё как-то наладиться! – продолжал я робко настаивать на своем.

- Не наладится, пока мы будем оставаться такими, как сейчас, - обрезал меня сосед. - Будет только хуже. Цели у врачей сменилась. Советские старались, чтобы люди не болели, здоровье людей было богатством общества, и они нас гоняли по диспансеризациям и профилакториям, а мы кочевряжились, время, де, зря отнимают. Моей жене профилактории, правда, нравились, хоть два дня отдохнуть от домашних забот. А сейчас здоровье – частная собственность. Никаких диспансеров, хочешь – лечись, не хочешь - помирай – твое дело, «право выбора». Профилактории стали фитнес-клубами. Надо? - плати. Нет денег, так это тоже твое «право выбора». Изменилась и личная мотивировка врачей. Советские врачи не брали взяток, а теперь без пятисот рублей они с тобой и разговаривать особо не хотят. Советский врач, даже не очень хороший, старался побыстрее вылечить человека, тянуть ему не было никакого смысла, не болеют люди – у него работы меньше, свободное время появляется. Можно патронажем заняться, можно еще чем-то, даже чаи гонять на службе. У меня, например, когда дети были маленькие, медсестра придет, маме экзамен устраивает, как за ребенком ходить. Ладно. Вдруг – врач пришел, ребенка посмотрел: «Как у вас кроватка стоит, есть ли солнышко, не дует ли?» Теперь же цель врачей, хоть общая, хоть частная – деньги. Лучше сразу в карман. Так что вылечить больного для них - это всё равно, что зарезать курицу, несущую золотые яйца. Больные должны ходить к ним постоянно и как можно дольше. А нет денег – иди и помирай. При случае они и здорового человека убедят, что он неизлечимо болен, особенно, если у него водятся деньжата. А если ты бюджетник, то от тебя надо как можно больше получить статталонов посещений.

- А Вы не преувеличиваете?

- Ничуть. У меня однажды прыщик за щекой вскочил, пустяк, конечно, а неудобство. Я - к стоматологу, он меня к другому врачу направил, по слизистым, тот – к третьему. Четырех врачей за три дня обошел, пришел домой, прыщик зубами скусил, йодом прижег – все прошло. А врачи? Они посещения набирали. У одной моей знакомой, Гали Захаровой, мама - врач, и опытный. Но не выдержала, ушла не пенсию, хотя могла бы еще лечить, да и зарплата ей в нынешнее время была бы совсем не лишней. А лечить-то как раз было и некогда, все время уходило на отчеты, сколько и кого приняли. Так их главврач заставлял даже покойников в принятых больных записывать.

Я пробормотал что-то невнятное, и Валерий Петрович меня перебил:

- Сейчас, ничего не скажу, диагностическое оборудование стало лучше, а что толку? Года два назад, пришлось мне зачем-то опять обратиться к Либочкиной. Она говорит: «Вы у нас долго не были, надо провести полное обследование». Ладно. Я действительно, в случае чего в институтскую поликлинику обращался, она у нас еще неплохая, в ней еще советские традиции, и советские врачи сохранились, и у Либочкиной долго не был. Так вот. Месяца полтора я по всему диагностическому центру ходил. Он еще в советское время при нашей поликлинике был образован, семиэтажное здание пристроили. А теперь стал самостоятельным, там даже какие-то кафедры есть, но у нас там преимущества. Чего там только у меня не проверяли! И в разные места залезали, и эхограммы снимали, и холтер я носил. Прихожу к Либочкиной, выкладываю конверт результатов. Она: «Раздевайтесь». Разделся. Сижу, а она что-то пишет и с медсестрой разговаривает. Наконец, закрыла ту папку, взяла мою. Что-то там отметила, мой пакет с результатами анализов в конец пристроила. А потом… Она мне говорит: «Одевайтесь!» Однако, по-видимому, на моем лице было что-то такое, что она спросила: «А я разве Вас не слушала?» «Нет». «Ну, ничего», - не смутившись, ответила она и рассказала что-то об американской медицине, которая сейчас, де, осваивает советский опыт. Я пришел в себя и задал другой вопрос: «А как с анализами, Вы их даже не посмотрели». «А это не для Вас, это, если что, для прокурора». «Шутка!» - как сказано в одном кинофильме. Я понял, что больше мне здесь делать нечего, оделся и ушел: «И для чего это я все эти анализы собирал?» В чем дело? А это она посещения для диагностических кабинетов создавала. Результаты же ее ничуть не интересовали. Я думаю, и не разбирается она в них. Специалист – это человек, который всю жизнь учится. Мария Ивановна училась. А Либочкина-Крулова, видать, считала, что ей в медвузе знаний на всю ее жизнь выдали. Ну, не интересно ей учиться! Прежде она всем выписывала самые дорогие лекарства и помногу. Как-то на рецептах внизу я заметил мелкую надпись, что врачу отчисляется 5% от цены лекарств. Потом эта надпись исчезла, но практика-то осталась. Меня-то на это не возьмешь, я все свои лекарства знаю. А представьте какую-нибудь бабушку. Она за них всю свою пенсию выложит, а потом помрет с голоду, потому что пенсия у нее, хоть на ельцинские лимоны, хоть на путинские тысячи, все равно в четыре-пять раз меньше, чем в советские времена. Идет уничтожение русских народов и экономия пенсионного фонда в исполнении министра ритуальных услуг Зурабова. Недавно Либочкина на повышение пошла, стала заместительницей главврача по медикаментам, или как это там у них называется, и теперь предписывает врачам, какие лекарства пенсионерам можно выписывать, а какие нельзя. А почему ей такой пост дали, которого прежде никогда не было, как Вы думаете?.. А медсестра у нее, Наташа - очень хорошая. В советские времена она даже обходы своего участка делала: спросит, как, да что. Порекомендует, к кому записаться, а то и сама талончик на дом принесет.

- Нас никогда никто не обходил, - заметил я.

- Еще одну такую шутку я услышал еще раньше, лет шесть-семь назад. У меня вдруг обнаружилась эмфизема легких. Я вроде ничем легочным не болел и спросил, откуда у меня это. «Это потому, что пятнадцать лет Вы принимали анаприлин и его аналоги». «Зачем же мне их выписывали?» «Думали, что Вы больше не протяните!» Вот такие у наших эскулапов милые шуточки.

- Это как-то уж слишком!

- Ничуть. Такое и прежде бывало, а теперь тем более, мозги у людей изменились. Не только у медиков, но и у всех остальных. Теперь здоровье людей уже не богатство страны, не нужно демократам наше здоровье. Пусть, де, вымирают русские, и не только великороссы и другие славяне, но и прочие чукчи, все, кому русский образ мысли и жизни близок и дорог. Гражданин Путин считает, что реформы у нас хорошие, только народец наш для них не подходит, и объявил о замещении его инородцами, хоть чечней, хоть китайцами или неграми. А нынешней медицине – это прибыль. И молодежь теперь стала какая-то хилая. Табак, алкоголь, наркотики, из реки не напьешься, разве тут упасешь здоровье? Прежде мы врачам слепо верили еще и потому, что в молодости не болели, хоть нам, детям войны, тогда здорово от нее досталось, и голодали, и мерзли. А потом все эти свои потери старались наверстать: спорт, танцы, свидания – ночей не хватало, а утром на работу бы не опоздать. Не до болезней. Годам к пятидесяти только врачами стали интересоваться.

- Жизнь заставляет…

- Да уж. Время приходит. И мы принимаем меры. Но лучше бы не принимали…

- Ну, мало ли какие, лечебная физкультура, бег трусцой…

- Во-во. За инфарктом. Так это - про меня. Мне уже пятьдесят было, когда я попал в дом отдыха в Геленджике. И решил там по утрам вдоль моря набегу морским воздухом дышать. Сначала километра по два, потом и побольше. Чувствую, у меня через какое-то время дыханье не в порядке – не хватает. Это теперь я знаю, что это у меня уже стенокардия начиналась. А тогда, что я стал делать? Правильно, искать «второе дыхание». Мне дыханья не хватает, а я ходу прибавляю, жду, когда оно придет. Ну, не идиот ли? Но это я уже потом понял, что идиот. А тогда… Тогда я второго дыхания не нашел, а сердце наверняка основательно подпортил. В спокойном состоянии, однако, это особенно заметно не было. А до инфаркта я дошел уже в 85-м. Тоже в отпуске. Были мы с женой на Дону, в бывшей станице Усть-Медведицкая, у своих знакомых. Как-то иду по улице, жара, и вдруг в глазах светлые и черные мухи, и как-то нехорошо. Я даже присел на что-то. Но ничего, посидел и пошел «домой», где мы жили. Было это 18 августа. Однако это число я уже потом вспомнил, когда у меня на это много времени стало. А тогда - желудок только расстроился, но дня через три все прошло. Я потом даже по яблоням лазил, помогал своей хозяйке яблоки собирать. А домой вернулся - что-то сердце побаливает. Наконец, пошел в поликлинику. Там – полно народа. Сентябрь! Все избавляются от последствий отпусков. И мне опять повезло, «моя» Либочкина в отпуске. Записался к Хильченко. Очередь - человек десять, если не больше. Чувствую себя паршиво - слабость. И присесть некуда. Все же вскоре место освободилось – присел. Вдруг Мария Ивановна вышла, куда-то в другой кабинет идет. А мы немного друг друга знали, здоровались. Проходит она мимо, посмотрела на меня так очень внимательно и остановилась: «Ты чего здесь?» Сходу что-то заметила. Я что-то бормочу. А она: «А ну, зайди!» И провела к себе в кабинет без очереди. Послушала и говорит: «Срочно в больницу!» Никаких кардиограмм не снимала… Я – ни в какую. А она: «Ну, не хочешь, и не надо. Пойдем в соседний кабинет проконсультируемся». Иду. Она подходит, пропускает меня: «Проходи!» Прохожу. В кабинете никого, а за мной – раз, замок щелкнул. Я дернул дверь – заперто. Вот такое нарушение «прав человека»! То есть наша, русская человечность. Нет, буянить я, конечно, не стал, поликлиника все-таки. А через четверть часа – «Скорая», и - в 55-ю больницу. Сначала в блок, где меня догола раздели, уложили и поставили капельницу… Вот так я начал набирать мою нынешнюю квалификацию. Сначала-то инфаркт и у меня, видимо, небольшой был. А потом он тихонько полз и полз. И дополз. Хорошо, Мария Ивановна меня из очереди вытащила. А ведь мог я или не к ней попасть, или не дождаться, чтобы она меня приняла… В больнице меня дня через два перевели в палату. На восемь человек, тогда в больницах везде многолюдные палаты были. Одна палата человек на сорок была, в ней я тоже потом побывал, когда меня туда же еще раз привезли. Это в этой нашей, которую еще при Сталине строили, палаты – на двоих, а то и на одного – Средмаш! Особая забота о людях! А удобства - по-старому, в конце коридора.

- В больнице Вам тоже повезло?

- А как же! Лечащим врачом у меня был Андрей Борисович. Мне потом девчонки медсестры все в один голос говорили: «Андрей Борисович? Как Вам повезло!» Молодой еще, лет тридцати пяти. И фамилия красивая – Удалов-Северов! Лежать, не вставая, мне пришлось с неделю. Тогда-то он и сказал, что, де, «Времени у Вас теперь много, вот и вспоминайте, что с Вами и когда было». Вспомнил. А в палате на меня вскоре начались обиды. Почему, дескать, Андрей Борисович сидит у тебя минут по 30-40, а у нас – по пять. Я тогда уже ходячим был, и при случае в коридоре передал ему эти жалобы. А он подумал и говорит: «Не знаю, кому из нас больше повезло, Вам или мне. Ну, скажите, что мы, врачи, в инфарктах понимаем? Про простуду или понос мы все знаем. А инфаркт? Какие при этом бывают ощущения, откуда нам знать? Конечно, кардиограмма, эхограмма, биохимия – все это хорошо, но – мало». Не помню уже, сколько он меня там держал, но выпустил не скоро.

- На это же у них какие-то правила есть. Как здесь, кому 18 дней, кому три недели, но не больше.

- Это здесь все по смете. Каждое койко-место приносит определенную прибыль, зависящую из объема затрат. Не получается этот объем, Вас на дорогую процедуру направят. Вот меня на томографию направили, а зачем? Все с моими рубцами уже давно известно, и томография, конечно же, ничего нового не дала. Однако этому дорогому аппарату надо обеспечить загрузку. Вам томография никак не нужна, так Вас ежедневно на кардиограмму посылают. У Вас что, за день что-то изменилось? Тем более, что Вас не с инфарктом сюда привезли, а так, Вы сюда на обследование пришли, своими собственными ногами. Но период лечения у них один. Вашего предшественника даже в столовку не смогли перевести, но на двадцать первый день все равно выписали. С открытым бюллетенем. До выходных дверей больницы он как-то добрался, а что там дальше – кто его знает? Тогда тоже, конечно, что-то такое было, но и от врача многое зависело.

- И что же Вы рассказывали ему об инфарктах?

- Да ничего особенного, отвечал на вопросы, когда он меня выслушивал. Он мне и говорит тогда: «Вы мне все очень точно описываете, что у Вас и как. А у других? «У Вас здесь болит?» «Кажется, болит». «А, может, не болит?» «Да, нет, не болит». Вот и пойми его. Врач для них – начальник, и, не дай Бог, его обидеть. Раз говорит «Болит», значит надо соглашаться. А у Вас я учусь!» Однако, конечно, мне от него большая польза была. Больше, чем ото всех других врачей. Перед выпиской он мне целую картину нарисовал, как дальше жить. Во-первых, сказал он: «Никогда не читайте журнал «Здоровье»! Помните, был такой, очень был популярен. И все, как у Твена, с его помощью можно было найти у себя все болезни, какие только есть на свете, кроме родильной горячки. «Во-вторых, - говорит, – никогда не терпите боль! Боль – понятие широкое. Люди считают, что инфаркт – это дикая боль, человек падает, и все такое. Бывает. Но редко. Большинство инфарктов проходит без заметной боли. Вот Вы говорили «мухи». Эти «мухи» - тоже боль. Со временем Вы сами разберетесь, что ею считать. Но почувствовали – сразу ложитесь и принимайте меры: все всегда у Вас должно быть при себе, Ваша Скорая помощь». Вон, видите, в углу моя черная сумка. С тех пор я их несколько сменил, но никогда с плеча не снимаю. Только дома и на работе, когда уже на стул сел. Если у меня на плече ее нет, мне уже не по себе. Будто меня обокрали. «И обязательно что-нибудь успокаивающее примите, - говорит. - Вы думаете, люди от инфарктов умирают? Нет, в большинстве случаев - от страха. А у Вас в это время голова должна как часы работать. Что сделать, что принять, сколько. И – максимальный покой. Лужа – в лужу ложитесь. Улица – посреди улицы, ничего, объедут. Третье условие: никаких рывков, все плавно. Даже с постели вставать. Тут у нас один, уже на выздоровлении, утром проснулся, самочувствие хорошее, и подтянулся за спинку кровати над головой, и… «Под фанфары!» Со временем Вы, может, будете камни ворочать. Но без рывков. Электричка уходит – не бежать. Она, что женщина, одна уйдет, придет другая. Например, на этом самом месте недавно идет бабушка, вдруг закачалась и давай падать. Оказавшийся рядом дед подхватил ее. И что же? Вместо одного покойника – два. Так что, благородство – хорошо, а правильное поведение должно стать привычкой. Это наша забота была – помочь бабушке, но и мы не смогли».

Валерий Петрович замолчал, наверное, вспоминал тот случай. Я не стал его торопить, и он, помолчав, продолжал:

- Еще один его совет. Он спросил: «Вы не курите? Бросили? Хорошо. Сам по себе никотин не опасен даже в месте некроза, то есть раны, ведь инфаркт – это рана, вроде как палец обрезали. Но в ней могут собираться соли кальция. Их кристаллики острее осколков стекла, и сердце размолачивает вокруг них новые ранки. Мы выводим кальций из сердца кальцийблокаторами. Калий ему подсовываем. Соли похожие, но мягкие. Для этого есть специальные препараты, но есть и прекрасные натуральные средства: изюм, курага, шоколад. А никотин – наоборот, собирает его там».

- Вы знаете, а я курю. Немного, правда…

- Я заметил. Бросайте. Много или мало – это не имеет значения. Поступление солей кальция в ранку, не дай Бог, при случае, оно обеспечит всегда. Толку в курении никакого, все разговоры о нервах и похудении – чепуха. Есть тысячи способов лучше. А для инфарктников – это смерть. В первый раз у меня много связей установилось с соседями по палате, мы потом перезванивались, советовались, так сказать, обмен опытом. И - железная статистика. Не бросил курить – полтора-два года. И ни одного случая, чтобы больше. Я тоже бросил в первый же день. Результат – более двадцати лет жизни. И ее я веду активную, на даче, например, все делаю сам. Почти… У нас с женой на даче две работы, одна – работать, другая – не работать. Но в охотку работаем много. Это, как раз, еще один совет Андрея Борисовича: физически активная жизнь.

Валерий Петрович на этом как бы поставил точку и решительно предложил начинать спать. Я лежал и думал, продолжит ли он завтра свои рассказы. В случае чего, как бы его на это подтолкнуть. Ведь это целая лекция, которую надо бы читать всем, кому за сорок.

Назавтра, еще до ужина Валерий Петрович спросил:

- Что же Вы не просите продолжить вчерашнюю лекцию? Вам не интересно? Во! Сам это лекцией назвал:

- Интересно. И поучительно.

- Ну, слушайте. После больницы меня хотели отправить в санаторий на долечивание, но не оказалось свободных мест. Отправили домой с открытым бюллетенем и напутствиями Андрея Борисовича. Тренировки я начал со штурма лестничных маршей, это очень удобно, можно точно дозировать нагрузку определенным ритмом. Один марш, спустя какое-то время - два... Я поставил все это на строго научную основу. Пульс перед «штурмом», потом сразу после него, потом – через одну минуту. Если пульс восстанавливается до начального, можно увеличить нагрузку за счет темпа. Еще была лечебная физкультура при поликлинике. Тоже повезло, все было очень грамотно. А с автогенной тренировкой у меня ничего не вышло.

- Аутогенной? - Какая разница? Корень слова и смысл этого термина, как и у сварки. Инструкторша долго объяснила, что с нами должно происходить, Потом начала свои заклинания. Публика, особенно женщины, тут же с закрытыми глазами начали повторять все, что она говорила. А я сквозь ресницы подглядываю за ними, и меня разбирает смех. Вскоре меня выгнали из-за непригодности, внушаемости, де, нет.

- И все это помогло? Не считая «автогенную» тренировку?

- Все не так просто. Инфаркт у меня серьезный был, задне-боковая стенка левого желудочка с переходом на предсердие и перегородку. Андрей Борисович предупреждал, что восстановление – это дело долгое. Сначала рана затягивается, образуется соединительная ткань, то есть рубец по-нашему. Потом полгода и больше он прорастает кровеносными капиллярами и нервными волоконцами. Кстати, в это время особенно опасны отложения кальция, надо чтобы рубец мягким был. Иначе не избежать повторных неприятностей. Были они и у меня еще на бюллетене, не не такие критические. Однажды давление и пульс очень скакнули, но мне опять повезло. Случилось это, когда я ожидал очередного приема в поликлинике. И вновь меня увезли в ту же 55-ю. Наверное, причиной было что-то метеорологическое. Эту новую зависимость я тогда еще не понимал. И вот везут меня на каталке в блок, а туда уже очередь. Сестры все знакомые, меня увидели: «Ах, ах!» И куда-то убежали. Оказалось, за Андреем Борисовичем. Он вскоре подошел: «Как дела?» «Хорошо», - говорю. И, правда, я уже лучше себя чувствовал, стенокардический криз уже проходил, и уже на следующий день меня в палату перевели. Вела меня теперь совсем молодая врачиха по прозвищу Стрекоза за ее огромные круглые очки – самые модные тогда. Мне она ничем не запомнилась, а Андрей Борисович заходил. Выписали меня быстро.

- И долго Вы тогда на бюллетене были?

- Долго, но об этом потом. А в эту больницу я еще и в третий раз попал. Бюллетень мне все продляли, а я нет-нет, да на работу стал ходить. Там на мне один договор висел. С МЭИ. Был там доцент Проскоряков. Он предложил разработать математическую модель теплогидродинамики первого контура реактора РБМК. Это еще летом было, до моего инфаркта и Чернобыля. Мне сразу не понравилось, что они гидродинамику гидравликой называют, но, думаю, дело не в термине, а в существе модели. Однако, когда я увидел отчет, то обомлел. Оказывается, они сначала нарисовали схему первого контура, потом перевели ее в электрический аналог. Гидроемкость – емкость, дроссель – электромагнитная катушка, гидросопротивление труб – электрическое сопротивление. Конечно, такую аналогию предложил еще Бернулли, но то когда было! И рассматривал он ее как наглядный, но неадекватный аналог. К полученной электрической схеме Проскоряков применил преобразование Лапласа или Хевисайда, точно не помню, да это и не важно. Провел определенные манипуляции, а потом вернулся обратно к гидродинамике. Я спросил, зачем так сложно, это преобразование можно было сразу к аналитической системе уравнений гидродинамики применить. Но понятного ответа не получил. Уже несколько лет спустя, я узнал, что эти манипуляции были его диссертацией, и он о них даже лекции студентам читал. С моими сомнениями меня пригласили на заседание их кафедры. Проскоряков сделал доклад. Формулами была исписана вся доска. Периодически он произносил: «Откуда следует». После доклада пар двадцать глаз уставились на меня, один против всех. А мне в этой цепи «математических» доказательств удалось отловить че-ты-ре! разрыва в логике. Все после слов «Откуда следует». Все однотипные: искать экспоненциальное решение. А это можно было сделать и безо всех этих манипуляций. О чем я и сказал. Дескать, ничего из этого не следует! Возьмите только хвостик всего этого вывода и выйдет то же самое. Безо всяких преобразований гидродинамических схем в электрические и обратно. Кафедра закончилась, так сказать, вничью, потому что с моими доводами она не согласилась, но их и не опровергла.

- Непросто Вам пришлось!

- Было, конечно. Но главная трудность оказалась не там. Я не подписал акт о закрытии этапа. И что же? Меня вызвали в наш то ли плановый отдел, то ли в бухгалтерию, не помню, и устроили там выволочку. Дескать, его надо обязательно закрыть, а деньги - выплатить! «Как? – говорю. – Они же не выполнили работу!» «Неважно, - отвечают. – А то у нас тогда будет невыполнение плана по объему со всеми вытекающими последствия, в том числе для Вас лично!» Как Вам это нравится? Вот такое было у нас тогда планирование!

Валерий Петрович встал и прошелся по комнате.

- Через некоторое время мне позвонил проректор МЭИ по науке. И - неожиданность! Это был давно мне знакомый по одной прежней работе Виктор Павлович Морозкин. Мы с ним очень дружески побеседовали, он все понял, и назначил повторную кафедру у себя. Она пришлась уже после моего второго выхода из больницы, когда я себя чувствовал уже вполне прилично. Но тут-то и случилось мое очередное приключение. Еще поднимаясь на второй этаж, я почувствовал себя неважно, но думаю, пройдет. Совещание началось, а мне все хуже. Виктор заметил это и спросил, что со мной, до этого я ему рассказывал о моих больничных делах. Я сказал. Он немедленно вызвал свою машину и почти силком отправил меня домой. Я попросил отвезти меня в поликлинику, а оттуда… Да-да, меня опять отправили в ту же больницу. Там меня сразу в блок, и четыре капельницы в руки и ноги – видать дело было серьезнее, чем предыдущее. Да, я и сам это чувствовал. Все же, лежу и постепенно прихожу в себя. Все хорошо, все тихо, все спокойно. Прошло минут сорок, и вдруг во всей больнице переполох: одна за другой стали приходить машины скорой помощи. Врачи, сестры бегают: капельницы, нитроглицерин, уколы, давление мерить… Два молодых врача, может еще практиканты, электрошок за соседнюю занавеску покатили. До этого они там бабушку какую-то расспрашивали, а она им таким слабеньким смешком отвечала: «Хи-хи-хи-хи…» Ей, видишь ли, очень неудобно, что она у них время зря занимает. Они на нее даже несколько голос стали повышать… И вдруг замолчала старушка. Они – электрошок: бабах! – и сами в разные стороны оттуда вылетают. Еще раз: бабах! Еще, еще… Потом все стихло, и выходят они, а мне в щели между занавесями видно, как побитые, даже осунулись. Но недолго расстраиваться им пришлось. Каталки одна за другой так и едут. Уже все боксы забиты, и их теперь в ряд у противоположной стены реанимации ставят. А я лежу, мне хоть бы что. Потом все же позвал кого-то, лекарство в пузырьках капельниц кончалось… Голова от боли как раскалывается, в висках стучит. Это мне что-то с нитроглицерином влили. Тут уже не до того, чтобы за беготней подглядывать. Часам к двум ночи все же все стихло, и я тоже задремал. А часов в пять проснулся. Кругом тихо, за врачебным столом врачи, положив головы на локти, спят. А мне – в туалет, ну, никаких сил нет, это капельницы дали себя знать. Потихоньку поднялся и стал пробираться туда, благо мне все тут знакомо, через коридорчик влево за углом. Никто же не предполагал, что пациенты реаниматорской будут тут вот так нагишом разгуливать. И что же? Весь коридорчик, справа и слева – каталки с публикой, которая уже… Ну, понимаете. Оказывается, в тот вечер в природе что-то очень резкое случилось, то ли атмосферное давление, то ли магнитная буря. Вот и повезли сюда всех сердечных сердечников. А я? Вот ведь как мне Витя Морозкин удружил!

- Опять, значит, повезло!

- Да уж. Еще как! Повезло, так повезло. Тогда я и попал потом в ту палату, где лежало человек сорок. Еще в реанимации я у сестер поинтересовался, что, мол, Андрея Борисовича не видно? Оказывается, он с главврачем кардиологии не ужился и ушел на третий этаж, в общую терапию. Ко мне все же потом заходил. Вел меня один молодой армянин, он у Андрея Борисовича вроде ученика был, очень они дружили… А теперь? Опытный врач вовсе не торопится передавать свои знания молодым – конкуренция!

«Ужинать! Ужинать! Ужинать!» - раздалось в коридоре. Мы взяли кружки и пошли. В столовке была привычная тишина. Все приходили, молча брали тарелки с кашей, молча садились за стол, ели, вставали, уходили. Я еще что-то спросил у Валерия Петровича, но он, тоже молча, меня остановил. Только выйдя из столовки, сказал:

- Вам это не заметно, а я – другое дело. Прежде после ужина или, скажем, завтрака или обеда, люди не расходились так быстро. Они раз-го-варивали! Если еду тебе в палату уже не носят, у тебя совсем другое настроение, и хочется с кем-то поделиться. Теперь не то. Теперь все молчат, отвыкли говорить. Только один, что у окна рядом с раздаточной, худой такой, как широкая доска, все пытается разговорить соседей. Тоже, видать, старый завсегдатай этих мест, привычка! А они уткнут глаза в тарелки и молчат. Как сычи, сидят и молчат. Какая-то общая удрученность. Или безотчетный страх. Люди очень изменились. Раньше каждый считал, что он интересен окружающим, и сам интересовался другими. А сейчас каждый сам по себе.

Уже в палате Валерий Петрович сказал:

- Я обещал Вам одну загадку, точнее, логическую задачу. Так вот, бюллетень у меня тогда был на полгода и полдня. Как это получилось, как Вы думаете?

Я не смог догадаться, как это, бюллетень… и полдня? Валерий Петрович не стал дожидаться, когда я сдамся:

- Прежний сосед тоже не решил. Я многим задавал, никто не решил. А всё просто. Бюллетень у меня был на 183 дня. Разделим 365 пополам, сколько получится? Вот так-то…

Он помолчал, потом продолжил:

- Гитлера мы победили, а соображать разучились. Все ждали, когда сам собой наступит хрущевский халявный коммунизьм, зажрались. И продвижение к нему измеряли метражом съеденной колбасы. Ох, уж эта колбаса! Вот, де, «у них» в магазинах ее сто двадцать сортов!.. Потому демократам и удалось повсюду развесить власовские флаги предательства в три масонских цвета…

Утром, возвращаясь из кардиографического кабинета, я у дверей нашей комнаты почувствовал волнующий запах.

- Хотите кофе? – сидя на кровати с чашкой в руках, спросил Валерий Петрович. – я Вам оставил, вон там, в кружке под салфеткой.

Потом посмотрел на мой удивленный вид и пояснил:

- Все думают, что кофе для сердечников – яд! Это заблуждение. Он вреден и даже опасен гипертоникам. А у большой части нашего брата не повышенное, а пониженное давление. Отчего у них, например, у меня, хроническая стенокардия?

Я что-то промычал, а он, с удовольствием отхлебнув из кружки, с неменьшим удовольствием стал объяснять.

- Мы много лет постоянно два-три раза в день принимаем нитропрепараты и лекарства, стабилизирующие пульс. И все они, хоть не сильно, но снижают давление. При повышении нагрузки сердце должно работать интенсивнее. За счет силы сокращений, повышения давления или пульса. Или всего этого вместе. Студентом я много занимался греблей. А это же лошадиный спорт! Две мили на соревнованиях, и что же? Какой, Вы думаете, у меня был после этого пульс?

- Что-нибудь под сто?

- Никак нет! У молодежи на первом месте при физической нагрузке возрастает сила сокращений сердца. Поэтому пульс у меня иной раз доходил до…

Валерий Петрович, с удовольствием отхлебнул кофе и посмотрел на меня: - … сорока четырех в минуту!

Я, и правда, был ошеломлен. А он продолжал:

- Систематические тренировки! Спорт – это тоже медицина, форма здравоохранения. Моя студенческая жизнь проходила во времена сталинского «тоталитаризма», когда в свободной стране жили свободные люди, главной жизненной ценностью которых было свободное время, которое мы занимали образованием, культурой и спортом, это было время здорового образа жизни. Сколько Вам лет? Лет на 20-30 меньше, чем мне?

- Да, пятьдесят скоро исполнится.

- Вы в институте тоже, наверное, увлекались спортом.

Мне как-то неудобно было признаться, что главным образом это были его сидячие виды, вроде преферанса, и я пробормотал что-то неопределенное. Валерий Петрович, быстро взглянул на меня и продолжил свой рассказ.

- Я думаю, что моя успешная борьбы с последствиями инфарктов - это еще и следствие моих спортивных увлечений в молодости. Ведь, что интересно? В некотором смысле я был нетипичным инфарктником, даже в самые острые моменты у меня давление стабильно держалось на уровне 120-ти, а пульс 60-ти или ненамного больше. Сигналом для всех моих попаданий в больницу, кроме первого, а было еще и четвертый, было повышение давления до 140-150. Скажите кому-то, что так бывало, они не поверят, такое у них считается нормальным. А увеличение пульса до 80-ти у меня всегда сопровождалось появлением стенокардии, и я тут же принимал нужные лекарства, что через короткое время все возвращало на свое место. Но время идет, и мы, не замечая того, начинаем регулировать восприятие нагрузок только изменением давления и пульса. Разве иногда приходится несколько отдышаться. Другое дело - нынешнее положение. Наши постоянные лекарства не дают повышаться ни тому, ни другому. И наступает особая стенокардия, недостаточность кровоснабжения сердца нечем компенсировать, потому что оно не может из-за этих лекарств хоть немного повыситься. И тогда этому саморегулированию помогает только покой, но и то не всегда. Но есть и еще одно очень хорошее лекарство, если давление слишком низкое и само не может подняться хотя бы до 120 – чашка кофе, или хорошего чая. И полезно, и приятно. Наша Вероника Игоревна говорит, что чай даже лучше, но у него нет такого восхитительного аромата!

- Чем же закончилось то Ваше посещение больницы? Ну, когда было много больных.

- Ничем особенным. К тому времени я уже набрал кое-какой опыт и вел себя вполне разумно. Правда, тогда меня, наконец, отправили на долечивание в санаторий «Правда». Из пяти или шести четырехэтажных корпусов там в двух первые и вторые этажи были отданы под реабилитацию. Все остальное – обычные отдыхающие. Из лечения там все было мне уже знакомо. Но кое-что любопытное все же нашлось. Во-первых, на вступительном собеседовании главврач предупредил реабилитантов, что санаторий этот большой и популярный, и сюда часто едут дамочки определенной молодости для определенного рода приключений. «Так что, ежели что, обязательно - нитроглицерин под язык». Но дамочки тоже были опытные. Только заведут дружескую беседу, как вскоре «невзначай» поинтересуются: «А Вы на каком этаже живете?» И Ваше знакомство заканчивается, не начавшись.

- Я хочу опять спросить про хороших и плохих врачей? Как это узнавать? Не спрашивать же у них какой-то сертификат!

- Нет ничего проще. Самый точный диагноз дает стетоскоп.

- Да, нет, я о том, как узнать хороший врач или…?

- И я о том же. Так вот. Внимательно наблюдайте, как врач Вас слушает. Я думаю, многие из них просто не понимают, что они слышат через стетоскоп. Моя Мария Ивановна понимала, а большинство – нет! Конечно, Андрей Борисович очень хорошо все понимал. Он слушал сердце иной раз минут по пять. А другие а лучшем случае ориентируются на давление и пульс. А это «выслушивание» для них не более, чем ритуал. Например, наша Коржухова, которая сменила Либочкину, о которой я Вам говорил. Она уже сама не замечает, что скорость, с которой она переставляет стетоскоп, сама собой показывает, что на самом деле она вовсе ничего не слушает. Просто выполняет ритуал, который необходим, например, для доверчивой бабушки. Однако при этом расспрашивает, какие лекарства Вы принимаете. И их же потом и выписывает. Ладно хоть это, по крайней мере никакого вреда Вам это, кроме потерянного времени, хочется думать, не принесет. Многие почему-то считают, что вне Москвы все врачи хуже. Это глубокое заблуждение. Уже при демократии на даче у меня был такой случай. Дача у нас – дом в деревне под Коломной. Как-то часам к двенадцати ночи у меня начались экстрасистолы, то есть пропуски ритма. Обычно такого у меня не бывало. Так, разве иногда, что тут же я замечал по увеличению стенокардии. Однако примешь таблетку анаприлина, и через четверть часа все проходит. А тут еще и руки и ноги начали холодеть. Снизу, и все выше и выше. Вот тут я и проверил, удалось мне усвоить уроки Андрея Борисовича, или нет. Оказалось, да. Я спокойно проделал все, что нужно, включая анаприлин, и даже на вопрос: «А вдруг все это не поможет?» сам себе спокойно ответил: «Ну, что ж. Моя совесть чиста, я сделал все, что мог». Все же мне и в этот раз, не смейтесь, крупно повезло. Дело в том, что за полгода до этого нам удалось установить у себя на даче телефон. И вот, когда я принял все доступные мне меры, а решительного результата не получил, я позвонил в «Скорую помощь», в душе сомневаясь, что она поможет, все-таки деревня! Бензина не хватит, врач неквалифицированный окажется, а то и вообще сейчас, ночью, там никого нет. И что же? «Скорая» приехала через четверть часа, хотя находилась через две деревни от нас. Врач меня внимательно выслушала и расспросила, что я делал. Потом сказала: «Я могу сделать Вам вливание, но предупреждаю, что шприцы у меня не одноразовые, а кипяченые». Я, конечно, согласился. А что было делать? Она мне раз за разом влила, как кажется, три разного размера ампулы. И вот чувствую, как тепло медленно пошло обратно, от сердца к периферии. Вот так, и машина во время приехала, и врач оказалась грамотной, и ее отношение ко мне было самое человеческое. Я часто вспоминаю этот случай и испытываю чувства стыда за свои сомнения. Скорее все наоборот, нынешняя сельская медицина более сохраняет самые лучшие советские качества, и держится там все на деревенских русских людях, еще сохраняющих высокие моральные и профессиональные качества. А вот диагностическая аппаратура в ней – давно пора списывать.

Я долго не решался задать Валерию Петровичу один вопрос, но в раздумьи о нашей здешней жизни, все же спросил, заплатил ли он тогда хоть сколько-то Андрею Борисовичу?

- Есть такая истина: профессионал хорошо делает свое дело, когда ему за это хорошо платят, и не менее хорошо, если ему даже вовсе не платят. В крайнем случае, он не будет делать эту работу вовсе. А непрфессионал свою работу плохо делает всегда, сколько ему ни плати. В медицине эта истина оправдывается, возможно, даже более, чем где бы то ни было. Врач, который думает, сколько он может получить «на лапу» - не профессионал. Сейчас часто говорят, что за хорошие деньги Вас и лечить будут хорошо. Это форменная глупость. Никогда тот врач, который думает, сколько он с Вас возьмет, не сможет лечить хорошо. Мысли у него не туда текут. Это было известно и тысячи лет тому назад, когда знахари, ведуны и ведьмы лечили людей порой не хуже, чем сейчас, и никогда не брали за это плату, разве пяток яиц или яблок, поскольку жили на доброхотные даяния, не превышающие их простейших жизненных потребностей. В советское время подавляющее число врачей тоже гордо несли свою благородную миссию бескорыстной помощи людям. Бесплатно и безо всяких подарков. А вспомните чеховского Ионыча! Вначале и он был подающим большие надежды врачом, но стал брать десятки и четвертные, и что с ним стало? Говорят, но личного опыта у меня нет, разные «подарки», а попросту взятки, врачи и прежде где-то на Кавказе брали. Да еще в «элитных» медицинских учреждениях, вроде Кремлевки, в которую в последнее советское время врачи были не столько хорошие, сколько блатные. А потому даже очень заслуженные люди часто избегали попадать туда. Один мой знакомый работал в КБ Александра Сергеевича Яковлева, помните такую фамилию?

- А как же!

- И он рассказывал, что как-то у Яковлева случился аппендицит. Это определили, когда он был на работе, и тут же предложили отвезти его в Кремлевку. Яковлев согласился, но попросил на четверть часа оставить его одного в кабинете, чтобы он смог дать, кому надо, важные указания на время его отсутствия. Когда же через это время к нему вошли, его там не оказалось. Вскоре выяснилось, что он тихонько сбежал в клинику своего авиационного КБ, где благополучно эту операцию и перенес.

- Но, все же, как у Андрея Борисовича с этим было?

- Так, как и должно быть у такого человека. Мне, конечно, очень хотелось оставить ему какой-то знак благодарности, поскольку у меня сложилось к нему очень теплое и дружеское чувство. И я боялся его как-то неосторожно разрушить. Но как-то у букунистов мне попался том юбилейного издания 1937 года «Евгения Онегина». Его я и привез Андрею Борисовичу спустя с полгода после нашего первого знакомства. И, знаете, мне больших трудов стоило уговорить его принять эту книгу в память о наших встречах.

- Наверное, он все-таки был большим исключением даже тогда.

- Не скажите. Вы так говорите, потому что уже несколько лет ушло на внушение людям, что если врачу не дать, он будет плохо тебя лечить. Наши люди никак не хотели усваивать эту очень полезную для нынешнего поколения врачей мысль. Долго им пришлось их тренировать, пожалуй, более десяти лет. Все же демократия победила, и они к этой мысли привыкла, а врачи за это время тоже хорошо освоили технологию взяток. Главное – создать у пациентов, а, правильнее, клиентов, сознание их неизбежности. Вот, например, директор нашего института. Ему вшивали стимулятор ритма. Сейчас эта операция не считается очень уж сложной. Но Николай Сергеевич рассказывал мне, что в клинике он долго выяснял у окружающих, сколько надо дать. Остановился на пятистах долларах. Операция… Я имею в виду передачи денег… Прошла легко и безболезненно.

- Вы говорили, что еще четвертый раз попадали в эту больницу.

- Нет, в тот раз это была больница в Филях. У меня опять случился сильный приступ стенокардии. В блок меня там не помещали, но по кардиограмме предположили, что инфаркт все же был. В 55-й меня уже хорошо знали и этот диагноз мне, скорее всего, не поставили бы. А здесь несколько раз делали биохимический анализ, но так и не решили, был он или нет. Я быстро оправился, а поскольку больница была прямо против парка, вскоре уговорил главврача отпускать меня по утрам туда погулять, что и делал примерно с шести часов до восьми. Все же они решили отправить меня на долечивание в санаторий «Михайловское». И тут со мной произошло любопытная история. Старшая сестра, которая готовит документы на выписку, была молодая, полноватая и очень старательная. Однако несколько копуша, наверное, очень боялась ошибиться. Но именно это со мной у нее и случилось. В то утро в разные санатории отправляли четырех человек. Водители машин «Скорая помощь» вокруг сестры крутятся, всем хочется поскорее уехать, и она от этого совсем растерялась. И, как я понял, в моих документах, вместо слов «мелкоочаговый», который мне все-таки решили присвоить, несмотря на все сомнения, она по ошибке написала «крупноочаговый». Возможно, с кем-то меня перепутала. В санаторий, я полагал, что более буду тренировать свое сердце, чем строго его лечить, о чем врачу и сказал. Вначале я должен был приходить к ней каждый день. Состояние у меня было хорошее, объективные показатели - в норме. А врач мне пишет: «Постельный режим». На следующий день я опять объясняю, что все, мол, у меня хорошо, и надо начинать лечебную физкультуру. Она со мной соглашается, но опять пишет: «Постельный режим». Я, конечно, начал собственные тренировки, хотя и с осторожностью. И все аккуратно рассказываю врачу. Она опять соглашается, но только через неделю записывает: «Медленная ходьба 500 метров, к пруду не спускаться». И так далее. Я все понял. Она и не собиралась меня лечить, она «как надо» заполняет карту». А раз «крупноочаговый»… В общем, я не стал больше с ней спорить, а начал собственные тренировки.

- И как долго вы занимались этой самореабилитацией?

- Я и сейчас ею занимаюсь, хотя ее содержание приходится менять, к сожалению, возраст не в нашу пользу. Наибольшего успеха я тогда добился года через три. Демократия еще не началась, и в очередной отпуск мне удалось получить путевку в Кисловодск, где, конечно, самое подходящее для нашего брата место: солнце и горный воздух. Я даже начал там бегать и поставил очередной рекорд на стометровке – сто секунд или около этого. Конечно, это несколько меньше, чем в студенческие годы, но все же!

- Кроме гребли, Вы и легкоатлетом были?

- Конечно. На стометровке мой рекорд, когда я надел шипы, был на уровне союзного. Правда, женского. И вообще, чем я тогда только не занимался!

- Как я понял, схему реабилитации Вы разрабатывали сами. Однако, во всем нужен профессиональный подход, а ведь Вы не медик!

- Но, надеюсь, думающий человек. Сейчас у нас в ходу пришедший с Запада тезис, что, мол, к примеру, если ты не журналист, то и не смей критиковать мои статьи.

- А разве это не так?

- Конечно, нет! Еще Бернард Шоу сказал, что, если он не может снести яйцо, то это не значит, что он не разбирается в яичнице. Это неверно даже «у них». Сейчас мы сотрудничаем с одной немецкой фирмой. В ней один бывший, как они говорят, гедеэрешник, ныне работающий в Мюнхене, закончил наш институт и у нас же защитил диссертацию, а сейчас очень успешно работает там. Я его как-то спросил: «Ханс, почему бывшие гедеэрешники в вашей фирме сейчас делают успешную карьеру?» Он ответил, что дело не в капитализме или социализме, а в системе образования. В советских вузах их, немцев, научили, де, думать, а на Западе студентов учат знать. Вот так! А теперь, демократы так перестраивают и среднюю и высшую школу, чтобы отучить людей думать, это опасно для нынешних властей. Думающий и обученный думать человек при необходимости разберется, я в этом уверен, в любом деле. Правда, он, может быть, не сразу сможет в нем делать все быстро, но это не значит, что все он буде делать плохо. Мне, например, за мою долгую научную жизнь приходилось заниматься и атомными реакторами, и гидрофизикой океана, и теплофизикой, и теорией управления, и другими делами, но я не буду говорить, что у меня в чем-то там не было успехов. Так и медицина. Например, как-то я, необходимость заставила, изобрел один оригинальный способ лечения внутренних органов.

- Но медицина не физика, в которой у Вас были успехи!

- Ну и что? Научная логика остается везде и всегда.

- И что же Вы еще у себя вылечили?

- Очень оригинально и без хирургии удалил полип из, простите, мочевого пузыря.

- С этого места поподробней, пожалуйста.

- Пожалуйста. Как-то, еще до инфаркта, у меня в том самом месте начались ноющие боли. Я пошел в районную поликлинику к урологу Троицкому. Он направил меня на ультразвуковое исследования, где и был обнаружен этот самый полип, размером 9 на 13 миллиметров. Троицкий говорит: «Будем запрашивать место в больнице, сдавайте анализы». Сдал. А самому совсем не хочется, чтобы меня кто-то резал. Что же делать? Проблема распадается надвое: разрушить полип и вывести из организма получившийся мусор. Известно, что чистотел разрушает дефектные биоклетки. А цейлонская трава пол-пала так нормализует состав, пардон, мочи, что та, предназначенная выводить из организма всякие нехорошие вещества, становится много эффективнее. А мне были хорошо известны случаи излечения таким образом у нескольких человек практически погибших от сепсиса почек. Но чистотел – это сильный яд! История говорит, что его соком был отравлен Сократ. Итак, делаем водочную настойку чистотела. Если ее цвет будет не гуще, чем у чая средней крепости, то можно подобрать его безопасную дозировку. Принимать настойку я начал с двух капель, держа наготове стакан молока. Чтобы, если затошнит… Ничего, прошло. На следующее утро, я принял три капли, потом четыре, и так, пока не дошел до пятнадцати. А через неделю после начала этого курса начал принимать еще и отвар пол-палы по стакану трижды в день. Прошло недели три или четыре. И вдруг у меня, как прошибло - однажды утром обильно отошли черные хлопья. Я перестал пить чистотел, но пол-палу еще некоторое время попил. Боли полностью прекратились, и всю эту процедуру я закончил. Прошло еще немного дней, прибегает ко мне домой, помните, я говорил, наша участковая медсестра Наташа: «Вы куда пропали, из больницы пришел вызов!» Иду к Троицкому, так, мол, и так. А он: «Не может быть!» - «Ну, не болит ведь больше ничего». Думал он думал, послал повторно на ультразвук. Захожу в затемненный кабинет, врач начала процедуру и говорит мне: «А Вы у меня уже были! Только где же Ваш полип?» - «Как Вы меня можете помнить, ведь мы друг друга в Вашем темном кабинете толком и не видели даже». «По Вашим внутренностям». Вот это профессионализм! «А что Вы удивляетесь, я пятнадцать лет проработала в спецполиклинике МВД, и по этим картинкам могла не только пациентов узнавать, но даже то, из какого они лагеря!» Но главная проблема была с Троицким, он совсем загрустил: «Что же, придется писать, что был ошибочный диагноз».

- И больше у Вас там ничего не болело?

- Нет.

Назавтра перед ужином мы продолжали наши беседы в прекрасном прибольничном саду. Разговор принял несколько иной поворот. Вел беседу, конечно же, опять Валерий Петрович. Я же просто тушевался перед этим его совсем неожиданным для меня медицинским опытом.

- У нас здесь все не так уж плохо, - рассуждал он. - Как никак наследие Средмаша. Особенно отношение к людям, внимательность персонала. В других больницах много хуже. Я сам года два назад был в одной, тоже очень неплохой больнице, нечаянным свидетелем, как все отделение бросило, не закончив, положенные процедуры всех пациентов, чтобы устраивать прибывшего богатого пациента неславянского вида. Все перед ним юлили, не зная, как угодить. Заново переоборудовали отдельную палату, проводили туда какие-то дополнительные провода. А все больные ждали, когда это кончится. Но это была хорошая больница, почти как наша. А в других – запустение и безразличие ко всему, часто даже к деньгам. Оправдывая все это, демократы нагло врут, что при советской власти было то же самое, что и нормального постельного белья не было, и кормили кое-как, и уход был заботой родственников больного. Никак нет, в советское время был создан необычной, по сравнению с другими странами, тип бесплатной, доступной для всех и исключительно эффективной медицины. А теперь наши граждане вместо этого получили платную и исключительно безответственную медицину, вызывающую только отвращение и даже нежелание ею пользоваться – лучше умереть! Мы здесь не в счет, мы – редкое исключение. Так и кажется, что здравоохранением у нас руководит клиентура медицинских учреждений особого профиля, заинтересованная только тем, чтобы побыстрее их уничтожить. В результате наш «средний» мужик стал жить на 15-20 лет меньше, чем американцы и европейцы. Хотя и там полного удовлетворения от медицины нет, и ее продолжают улучшать. Например, та самая Либочкина, которая, помните, я рассказывал, забыла меня послушать, сообщила мне тогда же просто мистическую историю. Оказывается, в 1994 году российская Госдума приняла закон о здравоохранении, реформирующий его по американскому образцу, а в тот же самый день американский сенат утвердил закон о переходе на профилактическую амбулаторно-диспансерную медицину, списанную с самой эффективной в мире советской системы здравоохранения. Так, может быть, и нам, пока не поздно, вернуться к ней? Или уже поздно?

- Но в нашей больнице все не так плохо. Может, со временем и везде как-то наладится?

- Вряд ли. Скорее и здесь все будет ухудшаться.

- Почему?

- Рыночные отношения. Здоровье на торгах. Вы знаете, например, сколько стоит здесь разовая консультация для людей, так сказать, «с улицы»?

- ??

- Девятьсот рублей. Это я узнал, когда перед тем, как меня направили сюда, был на консультации. В регистратуре с меня сразу спросили эти девятьсот рублей. А, когда я предъявил направление, на лице сидевшей там девушки появилось выражение неудовольствия. Хотя, кажется, ей-то, что до этого. Я, как всегда стал задавать «неправильные» вопросы: «А что делать тем, для кого эти деньги – треть их пенсии?» - «Обращаться в районную поликлинику». – «Но там с них все равно в конце концов возьмут те же деньги, если не больше». – «Это их дело». Такое вот спокойное отношение к страданиям людей у этой молоденькой девушки уже вполне демократического воспитания. А, казалось, основное качество всех работников медицинской сферы - со-страда-ние! Однако, кардиологический консультант здесь очень грамотная врач. Она в корне пересмотрела всю мою прошлую систему поддержания здоровья, которая стала давать серьезные сбои. А для проверки этой новой схемы лечения порекомендовала нашей институтской поликлинике направить меня сюда. Кстати, наша Вероника – ее ученица.

Мы еще о чем-то говорили, а я думал, как это и завтра продолжить эти его лекции.

На следующий день до обеда у меня так сложилось, что в физиотерапевтическом отделении надо было пройти подряд три процедуры: массаж, лазерное облучение области сердца и «магниты» на плечи и ноги.

И когда я перед самым обедом вернулся к себе в палату, у меня на тумбочке лежала записка:

«Ну, прощай. Будь здоров!»

Так прервались эти наши беседы.

Но рядом с запиской лежала и визитная карточка Валерия Петровича.

Конец.


04.09.07, anatol

Редакционная политика Управление сайтом
Новый сайт движения! >>>