Новый сайт движения! >>>
ДВИЖЕНИЕ ЗА ВОЗРОЖДЕНИЕ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКИ
Начало ?????????? ????? ??????????? ???????? ???????????????? ??????? ???????? ??????? Контакты
12.09.07 ? ???????? ????? ????? ?? ????? ??????
10.09.07 ??????? ??????????. ?????????? ????????????
10.09.07 ???????? ????????. ??????????? ?????? ??????????? ?????????
10.09.07 ?. ???????. ?????? ??????? ???? ????????????? ?????????????
09.09.07 ?.?. ?????????, ?.?. ???????. ?????????? ???????? ????????????
09.09.07 ? ??????????? ???????????: «??????? ???????????...»
09.09.07 ?????? ??????? ???????. ????? ?????????? ?????????
08.09.07 ?.????????. ? ?????? ??????????? ?????? ?? 2020 ????
08.09.07 ????? ???????. ?????????? ? ??????-??????????? ?????? ???????????
08.09.07 ??????: ????????? «??????-????????»
07.09.07 ?????? ???????????. ??????????? ????????… ???.
07.09.07 ???????????? ??? ??????????: ????? ????? ?????????? ?????
07.09.07 ????????? ???? ??? ?????? ?? ????? ???? ????????? ?????? ?????????
06.09.07 ?????????? «?? ????????????? ???????? ? ?????? ? ?????? ?? ???? ??????»
06.09.07 ????????? ?????????? ???????????????? ??????????? ???????? «???» ? ?????????? ?? ?????? ??????? ? ??????? ??. ??? ?? ??? ?????
06.09.07 ????????? ????????? ??????? ???? ?? ?????
05.09.07 ?? ????? ??????? ? ??????????: ???????

Rambler's Top100

Наш сайт является участником Кольца Патриотических Ресурсов
Кольцо Патриотических Ресурсов

наш баннер
???????? ????????. ??? ????????

Сейчас среди молодых и не в меру честолюбивых писателей принято заявлять манифесты. Только я, не читающий всего, знаю с полдюжины. Есть среди них совсем срамные, любующиеся своим бесстыдством; есть грубые, "новорусские", с крутой лихостью расправляющиеся со "стариками", которые раздражают молодых уже тем, что свои книги старики не собираются забирать в могилу; есть манифесты пошлые, есть всякие. Не стоило бы обращать на них внимание, если бы на все лады не повторялся в них один и тот же мотив о смерти русской литературы. Молчать в таких случаях - значит вольно или невольно соглашаться с ним.

Не знаешь, кого больше и жалеть, когда снова и снова слышишь возвещения о кончине старой литературы и о чудесном рождении на ее обломках новой, идущей в ногу со временем и цивилизацией. Ту ли жалеть, над которой торопятся возвести могильный холм, или ту, которую подают на закуску? Почему-то жалко и отвергаемую, и насаждаемую. Одну - потому что при всем своем художественном блеске она не сумела напитать сердца читателей настолько, чтобы они не путались в добре и зле, и вторую - потому что она и заведена не для питающего действия. У одной не хватило удобрительных сил, у второй - молодая сила направлена на противоположные результаты. Прежнее дело, натолкнувшись на неудачу, не подхвачено в должной мере, новое дело по самой своей разрушительной природе не может иметь долгого века.

Да это и невозможно - расчленить литературу одной страны и одной нации, объявить ее прошлое закрытым, а настоящее единственно правильным. Такие попытки уже делались после социальных потрясений. И делались они единственно из обслуживания новой социальности. Закрывали Достоевского, Лескова, Бунина, пропускали сквозь цензуру Пушкина и Гоголя, отнимали духовное слово, объявляли вражеским национальное мышление. Но нацию отменить было невозможно. Ставили бетонную стену, наподобие Берлинской, между старым и новым, но стену сколько угодно можно было наращивать вверх, между тем как национальное пробивалось споднизу. Так, вопреки всем принятым мерам, явились Есенин и Шолохов. Есенина погубили, по нынешним меркам, мальчиком, но мальчик этот успел показать себя национальным гением; Шолохова на весь мир оклеветали за то, что таким же мальчиком он написал "Тихий Дон". Как будто у русского писателя в переломные времена есть возможность взрастать не торопясь. "Садовники", выращивающие новую культуру, изо всех сил следили, что всходит, что лелеять и что немедленно выдирать с корнем. И надо было иметь глубокую национальную породу, вековые засевы, чтобы с прополкой так и не справились. Чуждое не хотело и не могло укорениться, свое не могло не давать всходы.

Уроки 20-х годов были учтены в конце 80-х - начале 90-х, во времена нового переворота. Прежняя коммуна, дитя Октября, легла на традиционную почву и в конце концов срослась с нею. Расчет был на то, что коммуна задавит общину своей идеологической и конструктивной тяжестью, а она просела в нее и стала заваливаться с боков нижней почвой. Я помню наш колхоз в глухой сибирской деревне в самую тяжкую послевоенную пору: обессиленный за войну, разоренный, скованный постоянным надзором, придавленный планом, он жил одним - как спасти людей. Всю деревню от мала до велика можно было по тогдашним суровым порядкам отправлять в лагерь: это была тайная организация собственного спасения, участвовавшая в сокрытии, невыполнении и т. д. Положенное государству отдавалось, работали сверх всякой меры... И когда говорят о природной лености русского человека, я вздрагиваю так, будто меня ожигают кнутом: посмотрели бы вы на этого "лентяя", изнемогавшего от надсады, чтобы и государство поднять, и детей сохранить и вывести в люди. Дело не в подневольном труде... Теперь нашлись баталисты, которые и ратную службу в Великую Отечественную описывают как службу рабскую. Люди прекрасно понимали, что за Россию, за свою Россию, можно заплатить и чрезмерную цену. И это был какой-то общий ток - вывести в люди, дать образование нам, детям глубинок. Объясняется это, как правило, одной причиной - вывести из бедности, из бесправности, из глухомани. Но была и другая: неосознанная, но мудрая и охранительная тяга наверх, чтобы национальное направлялось национальным. К тому дело и шло.

И деревня наша, если бы не издергивали ее реформами, не по разу одна другой противоречащими, сбивающими только что направляющийся ход, деревня наша и колхозом стояла бы крепко. Ибо шла к тому, чтобы превратить навязанное в естественное, "коллектив" в "мир", приказной порядок пусть в нерешительное, но все-таки народовластие.

В России удавалось отменить крепостное право, частную собственность и взамен повсеместно устроить собственность коллективную и вновь разделить на части, у нас не однажды убивали монархов, а затем и все семейство последнего самодержца, у нас принято и после естественной смерти свергать и вновь воздвигать авторитеты, немецкое засилье сменялось у нас французским, а французское - еврейским, последнее срослось с американским - в России словно бы ни в чем не было равновесного положения, постоянно она кренилась с боку на бок и развивалась не поступательно, а круговыми ходами. Но вглядимся внимательней: ее тянули в сторону, а она возвращалась к себе, ее разрывали, ломали - она срасталась; ее степи топтали чужие подковы и чужие гусеницы - она вздымалась горой и сбрасывала непрошеных гостей. Удивительная живучесть и странная сила, состоящая, казалось бы, из одних слабостей и ошибок. Триста лет после Петра жизнь на излом, вековые проклятия вместе с тайной дипломатией "цивилизованного" мира и "цивилизованной" элиты изнутри - и одновременно хвост европейских кавалеров за "немытой" и "темной", предлагающих руку... Но ни разу не поддалась она ни на соблазны, ни на угрозы. Стряхнет эти чары вместе с игом и теперь, если при последнем резком перекиде справа налево не повредила она место центровки.

Центровкой, то есть приведением себя в безопасное положение, для русского человека всегда были родной дом и родной дух. Дом - как природная историческая обитель, удобная только для нас, в углах своих и стенах повторившая нашу фигуру. И дух - как настрой на божественное и земное, степень нашего тяготения к тому и другому, какая-то незапечатленная дробь с числителем и знаменателем, стремящаяся к цельности. То, что у нас над чертой, у других народов может быть под чертой, в зависимости от того, кто как сложился. И это естественно: у каждого народа свое значение в мире. Но неестественно и непонятно, почему чужой знаменатель отрицает наш числитель и требует нашу двусоставность поменять местами. Это и неестественно, и нетерпимо.

Можно ли русский народ назвать народом духовным, видя его обездоленность, нестройность, порывистость то к одному, то к другому, то к небесному, то к земному, его склонность к раздорам и словно бы потребность жить на краю жизни? Если вы назовете другой, более духовный народ - значит нельзя. Русский человек занят духом, то есть стал вместилищем духа, но по многосемейности своей по-разному; отсюда все его подвиги высшего и низшего порядков. Россия - страна братьев Карамазовых, издавна и до сих пор. Ни с кого в мире, я думаю, душа не требует так сурово, как с русского человека. Братья Борис и Глеб, первые наши святые, были предупреждены о коварстве и злом умысле третьего брата и могли спастись, но каждый из них без раздумий выбрал смерть: как это спасаться от родного брата, зачем такая жизнь? Ульяна Муромская, владевшая огромным богатством, все до нитки распродала и раздала в лихую годину бедным, заставила тем самым голодать детей и сама, как зверь, глодала древесную кору: если другим плохо, почему мне должно быть лучше? Неотмирность, полное незнание корысти делали у нас святыми юродивых. Россия никогда не жила хорошо, но случались и у нас недолгие периоды благоденствия, она шла к нему и одновременно отталкивалась: в России пагуба для души проходила не ниже, а выше достатка. Русский народ в отличие от других (не всех, но многих), составляющих сумму, составлял организм, сращенность. Организм вялый, растянутый по обширной земле, неповоротливый, пока указывают ему чуждые, не из него выработанные пути, и сразу способный стать мускулистым, энергичным, красивым - как только цели совпадают с его природной и духовной потребностью и начинается прибавление в сущностном росте.

Отсюда, из духовного склонения Руси, и особая роль в ней литературы. Литература всегда была у нас больше, чем искусство (даже в упоминаниях она стояла отдельно и на первом месте; так и говорили: литература и искусство), и являлась тем, что не измышляется, а снимается в неприкосновенности посвященными с лица народной судьбы. Русская литература с XIX века особенно расцвела и украсилась художественно и чувственно, отыскала для выговаривания невыговариемого слова тончайшей выразительности, но осталась продолжением древнего отечественного летописания под первенством народописания. Известно, что у одних литературных древностей сохранились создатели, у других - нет, но в том и другом случае создатели остались там, в своем времени, между тем как создания их продолжают жить вместе с живой Россией. Мы будем еще долго спорить, кто написал "Слово о полку Игореве", но найдись вдруг чудесным образом автор, мы бы, пожалуй, испытали разочарование, потому что он оказался бы излишней прибавкой к творению народному. Народной судьбой была Отечественная война 1812 года, описанная Толстым, народной судьбой была духовная Русь Достоевского. И чем гениальнее явились в них авторы, тем более они стали народными, сотканными по-пчелиному в ульях национального духа. Достоевский, Толстой, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тютчев, Есенин велики Русью, которая выразила в них себя и которым вручила свои дары. Неверно рассматривать их в приближении или отдалении от России, они внутри, сотканы из ее клеток.

Призвание - это призванность, задание на жизнь. Шолохов, Твардовский, Абрамов, Шукшин, Носов, Белов могли иметь другие имена, но они не могли не явиться, ибо именно так наступила пора считывать судьбу и душу народную. Именно они лучше всего отвечали случившимся в народе переменам. Одновременно существовала и другая, и третья, и четвертая литература, частью полезная, талантливая и все-таки сторонняя, но большей частью составляющая произведения печатного станка - требовательная, навязчивая, пресмыкающаяся и злая. Как все, что не имеет чести быть родным и на этом основании требует отменить родственность. От них, от приемных ветвей обширной советской словесности, и произошла наглая барышня, посягающая сегодня на главное место и решившая похоронить русскую литературу вовсе.

Но чтобы похоронить, надо убить. Учтенные последней апрельско-августовской революцией уроки Октября заключались в том, что мало взять власть, мало запустить новую идеологию и поменять хозяина собственности - все это было и после Октября и как из-под пальцев ушло. Надо разрушить то, куда ушло и откуда неожиданно вновь принялось взиматься совершенно забитое и отмененное русское мышление. Тысячелетняя Россия оказалась сильней - за нее и решено было взяться. А для этого поднять ее из глубин наверх, встретить с объятиями, с почетом провести в Кремль и, сделав там служанкой, взяться за полное ее преображение - чтобы сама на себя не была похожа, чтобы и духу от нее не осталось. Под руку явилось самое мощное оружие "перековки" - телевидение, всеобъемлющее и бесстыднейшее.

Подняли из укрытия национальную Россию, ограбили и раздели ее донага - вот она, "русская красавица".

И невдомек им, лукавцам (а часто и нам невдомек), что это уже не так, что, не выдержав, позора и бесчестья, снова ушла она в укрытие, где не достанут ее грязные руки. А та, что осталась, есть только похожесть; лукавцы и ловкачи вознамерились заменить настоящую Россию ряженой, вульгарной и бесстыдной - они ее и получили. Подлинная, хранящая себя, стыдливая, знающая себе цену, отступила, как партизаны в леса, в свое тысячелетие. Туда для чужаков бездорожье и заросли, какие были при Наполеоне и Гитлере, и Сусанины по-прежнему на пути, обратный же путь до возвращения наезжен.

И когда принимаются уверять с наслаждением, что русская литература приказала долго жить, - не там высматривают нашу литературу, не то принимают нашу литературу, не то принимают за нее. Она не может умереть раньше России, ибо, повторю, была не украшением ее, которое можно сорвать, а выговаривающейся духовной судьбой. Но если бы даже случилось так, что Россия перестала быть Россией, литература и тогда еще десятки лет продолжала бы любить ее и славить древней незатухающей памятью.

Не она умерла, а мертво то, что выдает себя за литературу, - приторная слащавость, вычурная измышленность, пошлость, жестокость, рядящаяся под мужество, физиологическое вылизывание мест, которые положено прятать, - все, чем промышляет чужая мораль и что является объедками с чужого стола. Таким обществом наша литература брезгует, она находится там, где пролегают отечественные и тропы, и вкусы.

Сейчас не требуется писать много. Приходится признать, что читать стали в десятки раз меньше, чем десять лет назад. Это объясняется и бедностью, когда от куска хлеба не удается урвать ни копейки на книги, и дурным качеством навязываемых книг, и невольной виной каждого за попущение злу. Попустила читающая Россия, и теперь, отворачиваясь от лжеучителей, она отвергает и кафедру, к которой они выходили. Кафедра (назовем так литературу) допускала разные мнения, но разноречивость в переломные моменты способна восприниматься только с одним знаком. Чтобы вернуть доверие к литературе (а это пришлось делать и после революции 1917 года), писать надо так, чтобы нельзя было не прочитать, подобно тому, как нельзя было не прочитать "Тихий Дон". Последняя революция, либерально-криминальная, самая подлейшая из всех, какие знал мир, столкнула Россию в такую пропасть, что народ еще долго не сможет подсчитать свои жертвы. В сущности, это было жертвоприношение народа, не состоявшееся по плану, но и не оконченное. Естественно, что литература вместе с Россией в первые годы остановилась в растерянности перед картиной изощренной расправы; естественно, что художники вынуждены были пойти на прямолинейные, публицистические разъяснения того, что происходит. Теперь это уже позади: и разъяснять не надо, и народ берет свое место. Наступила пора для русского писателя вновь стать эхом народным и не бывавшее выразить с небывалой силой, в которой будут и боль, и любовь, и прозрение, и обновленный в страданиях человек.

Мы оказались вдвинуты в жестокий мир законов, каких прежде не знала наша страна. Столетиями литература учила совести, бескорыстию, доброму сердцу - без этого Россия не Россия и литература не литература. Но одно, как теперь замечается, не добавляла она к этим мудрым наставлениям - одно, в чем давно явилась необходимость и без чего самые славные добродетели начали провисать до опасной расслабленности. Это волевой элемент - как элемент зарядной батареи. Он был в той же военной литературе, но в общем ряду ценностей для русского человека оставался на десятом месте. С учетом того, что он ослаб и окислился, и вычерчивались планы обращения с великим народом. Нет воли - в неволе; есть воля - на воле. Пора вспомнить это старинное правило и литературе. Народная воля - не результат голосования (вот и еще одна подмена), а энергическое и соединенное действие в защиту своих интересов и ценностей, в защиту, в конце концов, своего права на жизнь. К нашим книгам вновь обратятся сразу же, как только в них явится волевая личность, - не супермен, играющий мускулами и не имеющий ни души, ни сердца, не мясной бифштекс, приготовляемый на скорую руку для любителей острой кухни, а человек, умеющий показать, как стоять за Россию, и способный собрать ополчение в ее защиту.

Россия - многонациональная страна. Я говорю о русской литературе по праву русского писателя, ни на минуту не забывая при этом, что российские малонациональные, в сравнении с русской, литературы, какую бы роль они на себя ни брали, имеют схожие беды и задачи. Не надо забывать, и то, что все революции с чужим душком имеют антинациональную направленность, для России - ступенчатую. Наша нравственная грамота до таких истин не доходит, а грамота политическая и властная во всем мире их скрывает.

Литература может многое, это не раз доказывалось отечественной судьбой. Может - худшее, может - лучшее, в зависимости от того, в чьих она руках. Но у национальной литературы нет и не может быть другого выбора, как до конца служить той земле, которой она была взращена.

Текст приводится по юбилейному номеру "Советской России" от 1 июля 2006 г. (№74-75). Впервые опуьликован в той же газете 27 февраля 1997 г.


03.01.05, anatol

Редакционная политика Управление сайтом
Новый сайт движения! >>>